Три дня. Три долгих, выматывающих душу дня с тех пор, как слова Марены повисли ледяным проклятием над Гнилым бродом. Мы строили. Днем — под палящим солнцем, ночью — при тусклом свете факелов и костров. Частокол вырос в угрюмую стену, перекрывая брод. Волчьи ямы, замаскированные хворостом и травой, зияли смертельными ловушками перед ним. Щитоносцы Кузьмы тренировались смыкать ряды под крики Гордея. Копейщики Степана отрабатывали удары из-за укрытий. Лучники Савелия метали стрелы в соломенные чучела, изображавшие всадников. Мой «Летучий отряд» — Гордей и четверо его самых отчаянных головорезов — исчезал часами в степи, возвращаясь покрытыми пылью, с мрачными вестями о передвижениях кочевников. Они приближались. Это чувствовалось в воздухе — густом, тяжелом, пропитанном ожиданием смерти.

А страх… страх витал над всем лагерем. Не только перед врагом. Перед рекой, которая «примет кровь». Перед приказом, который кому-то из них придется отдать. Я видел его в широко открытых глазах молодых ратников. В дрожащих руках Дуняши, раздававшей скудный паек. В глубоких морщинах на лице Мавры. Я сам просыпался ночами в холодном поту, представляя, как отдаю тот самый роковой приказ Гордею: «В атаку! Не считая потерь!»

На четвертый день, ближе к полудню, когда солнце стояло в зените, превращая лагерь в раскаленную сковородку, на краю степи поднялось облако пыли. Не большое, не грозное, как от орды. Маленькое, быстрое.

— Свои! — закричал дозорный с вышки частокола. — Летучий отряд! И… не одни!

Все бросились к брустверу. Вдалеке мчались пятеро всадников Гордея. Но за ними, связанные по рукам и привязанные к седлам веревками, бежали, спотыкаясь, несколько фигур в странных, пестрых одеждах. Пленные.

— Открыть ворота! Быстро! — скомандовал я, с быстро колотящимся сердцем. Разведка? Удачный налет? Или ловушка?

Всадники ворвались в лагерь, осаживая взмыленных коней. Гордей спрыгнул с седла, его лицо, покрытое пылью и потом, было мрачным, но в глазах горел азартный огонь.

— Попались, гады! — рявкнул он, хватая флягу с водой у ближайшего ратника и отпивая большими глотками. — Дозор ихний малый. Шесть человек. Перехватили у Соленого оврага. Четверых уложили. Двоих живьем приволокли. И… — он запнулся, его взгляд стал странным, — … кое-что еще.

Его люди стаскивали с коней пленных. Двое кочевников — коренастых, скуластых, с заплетенными в косы волосами и бешеными глазами. Их тут же схватили ратники, повалили на землю, начали связывать крепче. Но все внимание приковала к себе третья фигура. Ту, что Гордей назвал «кое-что еще».

Девицу привезли привязанной поперек седла одного из всадников, словно трофей или мешок. Теперь ее спустили на землю. Она была невысокой, хрупкой на вид. Закутана в истерзанный, грязный плащ с капюшоном, но капюшон свалился, открывая голову. И по лагерю прошел единый, сдавленный вздох ужаса.

Темнокожая. Кожа цвета темного шоколада, гладкая, без единого намека на славянскую бледность. Лицо — с тонкими, почти эльфийскими чертами, большими миндалевидными глазами, которые сейчас пылали нечеловеческой, золотисто-янтарной яростью. И рога. Небольшие, изящные, как у молодой козочки, но несомненно настоящие, растущие из висков и загибающиеся назад. Они были темными, почти черными, с едва заметными спиральными прожилками.

— Демоница… — прошептал кто-то из ратников, крестясь.

— Лесная нечисть! — ахнула Дуняша, вжавшись в меня.

— Как из кошмара… — пробормотал Степан, белее полотна.

Даже Гордей, обычно непробиваемый, смотрел на пленницу с явным недоверием, поглаживая рукоять топора. Кочевники, связанные на земле, зашипели что-то на своем языке, когда смотрели на девушку. Она же стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, игнорируя веревки на запястьях. Ее взгляд, этот пылающий янтарный взгляд, метнулся по толпе — презрительный, дикий, — и остановился… на мне.

И тут я почувствовал странное притяжение. Не физическое. Не влечение. Что-то глубже. Как будто два магнита незримо потянулись друг к другу. Или два острых лезвия — нашли точку соприкосновения.

— Кто она? — спросил я Гордея, не отрывая взгляда от пленницы.

— Не знаю, — честно ответил воевода. — Нашли ее с дозором. Они ее… стерегли. Как зверя. На цепи. Но цепи порваны. Она дралась как бешеная, когда мы напали. Когтями, зубами. Одному парню лицо исцарапала. Еле связали.

— Отведите кочевников в яму. Под усиленную стражу, — приказал я. — А ее… — я указал на рогатую девушку, — … в пустую палатку. Ту, что подальше. Привязать. И поставить охрану снаружи. Не входить. Никому.

— Княжич! — взмолилась Дуняша, хватая меня за рукав. — Не ходи к ней! Она же… она же колдовская! Глаза у нее… огнем горят!

Мавра подошла молча. Ее острый взгляд скользнул по пленнице, потом уставился на меня.

— Опасная зверушка, — констатировала она сухо. — И чужая. Очень чужая. Будь осторожен!

Я кивнул. Осторожность — мой второй язык. Но притяжение было сильнее страха. Сильнее разума. В ее глазах, в этой дикой ярости, я видел не демона. Видел пойманного зверя. Оскорбленного. Униженного. И в этом было что-то… знакомое. Как я в первые дни в этом теле. Чужой. В ловушке.

Когда стемнело и лагерь, кроме дозоров, погрузился в тревожный сон, я взял флягу с водой и кусок хлеба с сыром, и направился к одинокой палатке на отшибе. Два ратника у входа сжимали копья, их лица были бледны в лунном свете.

— Никого не пускать. Даже если услышите крик, — сказал я им. — Поняли?

— Поняли, княжич, — кивнули они неохотно.

Я откинул полог и вошел. Внутри было темно и душно. Пахло пылью и… чем-то острым, диким, как лес после грозы. Пленница сидела на земле, прислонившись к центральному столбу палатки. Руки все еще были связаны за спиной. Она не спала. Ее золотистые глаза светились в темноте, как у кошки, следя за моим каждым движением. Веревки на ее запястьях были туго натянуты, кожа под ними воспалена. Но она не выглядела сломленной, скорее готовой к прыжку.

Я поставил флягу и хлеб на землю, в шаге от нее. Потом медленно, чтобы не спровоцировать, присел на корточки напротив. Молчание висело тяжелое, как свинец. Только наше дыхание — мое чуть учащенное, ее — ровное, хищное.

— Вода. Хлеб, сыр, — сказал я тихо, указывая. — Тебе.

Она не пошевелилась. Только глаза сверлили меня. Потом ее губы, полные и влажные, искривились в подобии презрительной усмешки. Она заговорила. Голос был хриплым, низким, слова вылетали коряво, с диким акцентом, но это был славянский. Ломанный, но понятный.

— Пища раба? Милость хозяина? — Она плюнула на землю рядом с хлебом. — Не надо Алре. Мертвец милостив.

«Мертвец?» Холодок пробежал по спине. Неужели ей что-то известно?

— Я не хозяин, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — И не собираюсь делать тебя рабыней. Ты пленница кочевников. Мои люди тебя освободили.

— Освободили? — она фыркнула. — Из одной клетки — в другую? Сменили цепи? — Она дернула связанными руками. — Свобода?

— Цепи снимут, — пообещал я. — Если ты не нападешь. Если поговоришь.

Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Ее золотистые глаза, казалось, светились ярче в темноте. Они скользили по моему лицу, по моей фигуре, будто видя не тело, а что-то внутри. И вдруг ее взгляд стал… острым. Пронизывающим. Как будто она заглядывала прямо в душу. Я почувствовал странное давление в висках, легкое головокружение.

— Говорить? — она наклонила голову набок, рога отбросили на стену палатки странную тень. — С кем? Ты… ты нездешний. — Она сделала паузу, и следующая фраза прозвучала ещё жутче прежней: — Я вижу… две тени в твоей душе. Одна… слабая. Дрожит. Как лист. Другая… холодная. Чужая. Кто ты? Призрак? Дух? Человек?

Ледяная волна накрыла меня с головой. «Две тени.» Артём. Яромир. Она «видела»? Чувствовала? Каким образом? Магия? Ее странная природа? Я замер, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Страх схватил за горло — страх разоблачения, страх перед этой нечеловеческой проницательностью. Но сквозь страх пробивалось жгучее любопытство. И надежда.

Она видела мою тайну. Значит… она могла видеть больше? Знать больше? О мире? О магии? О том, как выжить в этой кровавой игре? Была ли она ключом? Ключом к силе, к пониманию этого мира? К моему спасению? Или… ключом, который откроет дверь в еще большую пропасть? В мою гибель?

Я смотрел в ее пылающие янтарные глаза, почувствовав, как дьявольское притяжение к этой загадочной пленнице смешивается с первобытным ужасом. Алра. Рогатая. Видящая душу. Она была не пленницей. Она была землетрясением, обрушившимся на мою и без того шаткую реальность. И теперь нужно было решить: бежать от этого землетрясения или попытаться оседлать его разрушительную волну.