Утро следующего дня стало долгожданным избавлением, ясным и прохладным, словно сама природа вздохнула с облегчением вместе со мной. Едва мы кое-как пережили завтрак в компании все еще возбужденной Жарины и ее младших отпрысков, чей аппетит, казалось, только возрос от предвкушения дороги, в холле усадьбы воздух затрепетал, заструился и разверзся, образуя знакомое, холодное серебристое сияние портала. Из его мерцающей глубины вышел не кто иной, как личный слуга Ричарда — пожилой, безупречно одетый в строгий темный камзол мужчина с лицом, не выражающим ровно ничего, кроме почтительной, ледяной отстраненности, будто вырезанным из старого, пожелтевшего слоновой кости.

С глубоким, церемонным поклоном, отточенным до автоматизма, он обратился к троим старшим детям Жарины, собравшимся у подножия лестницы с узелками в руках.

— Молодые леди, молодой человек, если вам угодно проследовать, все готово для вашего прибытия. Его светлость герцог де Раскфорд оказал честь распорядиться о вашем размещении лично.

Юлиса, Нарга и Остин, собранные и на удивление опрятные, просияли. На их лицах, обычно бледных и усталых, не было и тени грусти от расставания с матерью и братьями с сестрами — лишь неподдельное, почти пугающее своей силой волнение и предвкушение новой жизни, пахнущей не бедностью и пылью дорог, а столичным блеском и возможностями. Юлиса даже поправила складку своего скромного, но чистого платья, а Остин выпрямил плечи, в его обычно угрюмом, исподлобья взгляде впервые появилась твердая решимость и проблеск надежды. Они без лишних слов, лишь кивнув на прощание матери, шагнули в мерцающий, зовущий проход, даже не оглянувшись. Портальный разлом сомкнулся за их спинами с тихим шелестом, не оставив и следа, будто их никогда и не было.

Этого оказалось достаточно. Едва магия рассеялась, унося с собой три обремененные судьбы, Жарина, сиявшая от счастья, словно рождественская елка, засуетилась, хлопая в ладоши.

— Ну все, родные, собираемся! Едем, едем домой! Папа нас ждет, скучает без нас! — крикнула она оставшимся детям, и те, подхваченные ее внезапным энтузиазмом, бросились к выходу, как стая воробьев. Жарина бросила на меня быстрый, благодарно-просительный взгляд, полный немой мольбы больше не задерживать их, и начала поторапливать младших к выходу, где уже ждала поданная скромная, но крепкая карета с фамильным, потускневшим гербом де Валенсов на дверце.

Сборы заняли считанные минуты — похоже, мои гости, наученные горьким опытом, и не распаковывались толком, их небогатые пожитки так и остались туго перевязанными в узелки. В воздухе витало ощущение стремительного, почти комичного бегства, пока удача, обретенная в лице герцога, не отвернулась, словно они боялись, что я одумаюсь и оставлю их здесь навсегда.

И вот, спустя всего несколько минут, наполненных последними суматошными криками и стуком захлопывающихся дверок, грохот колес по булыжнику затих вдали, за тяжелыми дубовыми воротами. В холле воцарилась оглушительная, звенящая, почти физически ощутимая тишина. Пылинки, взметнувшиеся было в вихре сборов, медленно укладывались в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь высокое окно. Мы остались с Ричардом наедине в этой внезапной, непривычной пустоте. Давление, сжимавшее мои виски стальным обручем с момента появления Жарины, наконец отпустило, уступив место легкой, приятной пустоте. Я почувствовала, как плечи сами собой распрямляются, сбрасывая невидимый груз, а дыхание становится глубже и спокойнее, наполняя легкие чистым, незамутненным воздухом.

— Спасибо, — выдохнула я, глядя на Ричарда с искренней, не скрываемой более благодарностью, позволяя ему видеть все свое облегчение.

Это было больше чем просто «спасибо» за изгнание родственников — это было признание его потрясающей эффективности, странного, но вовремя проявленного рыцарства и того, что он, возможно, единственный, кто понимал ценность моего личного пространства.

В ответ губы Ричарда тронула та самая, редкая, но понимающая улыбка, что на мгновение сглаживала острые углы его обычно невозмутимого лица. В ней читалось не только удовлетворение от хорошо выполненной задачи, но и легкая, почти незаметная ирония над всей этой суматохой, и молчаливое «я понимаю», которое было красноречивее любых слов.

— Всегда к вашим услугам, маркиза, — произнес он тихо, и в его глазах, обычно холодных, как зимнее небо, на мгновение мелькнуло что-то теплое, что-то большее, чем просто вежливость по протоколу. Это был мимолетный проблеск настоящего соучастия, после которого он, как обычно, отступил на привычную дистанцию.

В тот же день, едва утихомирившись после утренней суеты и насладившись несколькими глотками непривычной тишины, я встретилась с Джеком в своем кабинете. Он вошел, пахший холодным осенним воздухом, дымком и лошадиным потом, с толстой, засаленной от частого употребления тетрадью в своих грубых, исчерченных морщинами и работой руках. Его доклад был деловит и обстоятелен, как всегда, каждый факт и цифра отчеканены многолетней привычкой к порядку.

— По части провизии, ваша светлость, можно не беспокоиться, — он откашлялся, перелистывая испещренные аккуратным почерком страницы. — И дичи набили в северных лесах, и рыбы в озере наловили в достатке. Грибы-ягоды в подвалах — закрома так и ломятся. Хватит, чтобы и в усадьбе стол был богатый, и крестьянам раздать на прокорм. Голодная зима нам не грозит.

Я покивала, глядя в окно на пожелтевший, промокший от недавнего дождя парк, но мысли мои были далеко, уносясь вслед за серебристым эхом портала. Если Ричард прав насчет этого брачного договора, то мне лично, да и всему моему дому, о голоде и нужде можно было забыть навсегда. Герцог Мартанарский, без сомнения, сочтет ниже своего достоинства позволить своей невесте считать мешки с мукой или тревожиться о запасах вяленой рыбы. Он самолично обеспечит и меня, и моих людей всем необходимым, и даже больше — шелками, винами, редкими диковинками. Эта мысль согревала изнутри, как глоток крепкого вина, вызывая странное чувство облегчения и даже легкой, стыдливой вины перед усердным, пропахшим потом и землей Джеком.

— Это прекрасные новости, Джек, — сказала я, с усилием возвращаясь к реальности, к запаху воска, старых книг и мокрого сукна, принесенного им с собой. — Вы и люди проделали отличную работу. Передайте всем мою благодарность.

— Спасибо, ваша светлость, — он кивнул, но его лицо, обветренное и серьезное, не просветлело. Он уперся руками в стол, и его голос, всегда басовитый, стал еще глубже, наполненный неподдельной озабоченностью. — Да только вот... Мельницу на реке Совь хорошо бы починить перед самыми заморозками. Нынешние жернова чуть ли не прадедовские, скрипят так, что скоро развалятся в труху. А без своей муки зимой будем как без рук, на милость перекупщиков попадать. Да и кузнецов найти бы… В тех деревнях кузни есть, да мастера-то постарели, учеников толковых нет, молодежь в города на заработки тянет. Подковы ковать некому, инвентарь починить… Боюсь, к весне с сохами и телегами беда будет, не вспахать и не посеять.

Он смотрел на меня своими умными, усталыми глазами, в которых читалась вся тяжесть ответственности за благополучие поместья, за каждый двор и каждую душу. И я понимала, что он прав, как всегда был прав. Магия магией, а земные, простые дела сами себя не решат. Даже если Ричард осыплет меня золотом, нужны были руки, которые починят мельницу, и мастеровые, которые будут день за днем работать в душных, раскаленных кузницах.

— Я понимаю, — вздохнула я, чувствуя, как привычная тяжесть забот вновь ложится на плечи. — Мельница — дело первостепенное. Составьте смету, сколько нужно материалов, бревен, железа и рабочих рук. Насчет кузнецов… поспрашивайте в округе, разошлите весточки, нет ли свободных мастеров, готовых переехать к нам. Предложите хорошие условия, жилье, ссуду на обустройство.

Джек кивнул, делая корявую, но понятную ему одному пометку в своей тетради.

— Будет сделано. Только с мастерами нынче по всей округе туго, все при деле. Но поищем, не первый год живем.

После его ухода, от которого в кабинете надолго остался запах стойкого труда и осенней дороги, я осталась сидеть за столом, размышляя. С одной стороны — призрачная, но такая заманчивая перспектива жизни под крылом могущественного герцога, в сиянии столицы, вдали от этих вечных хлопот. С другой — суровая, простая реальность в лице Джека и его нескончаемых хозяйственных забот, от которых зависели сотни жизней. И где-то посередине, разрываясь между двумя мирами, — я, пытающаяся совместить несовместимое, найти точку опоры.

Мысленно я уже составляла список конкретных, деловых вопросов, которые можно было бы задать Ричарду при следующей нашей встрече. Не как невеста жениху, полная романтического трепета, а как практичная управляющая — опытному управляющему, обладающему несравненно большими возможностями. Вдруг у него, в его обширных владениях, найдутся свободные кузнецы, скучающие без дела? Или знающие мельничные мастера, которых можно было бы на время одолжить? Ведь его ресурсы, его связи, несомненно, куда обширнее моих скромных возможностей. Эта идея, лишенная сантиментов, показалась мне вполне здравой и практичной. Возможно, наше вынужденное «знакомство» и этот странный союз могли принести реальную, осязаемую пользу не только мне лично, но и всему этому краю, который стал мне за это время по-настоящему родным.