Мы уселись за столик, который метрдотель с почтительным, отточенным поклоном указал нам — уединенный, в ажурной полутени каменных арок, неподалеку от журчащего фонтана, с поистине прекрасным обзорным видом на весь зал. Пока Ричард негромко, но властно отдавал распоряжения о напитках сомелье, я, притворяясь, что поправляю складки своего платья, украдкой, жадно огляделась. Окружающие нас люди выглядели так, будто сошли со страниц глянцевого, отпечатанного на золотой бумаге журнала о высшем обществе. Шелк, бархат, парча, жемчуга, бриллианты, изумруды и сапфиры размером с голубиное яйцо... Украшения, сверкавшие и переливавшиеся на шеях, запястьях и в прическах дам, могли бы кормить, одевать и содержать в процветании все мое поместье с крестьянами несколько лет, а то и десятилетий. Да, я почувствовала острый, черный, жгучий укол зависти, горькой и беспомощной. Не к их изысканной красоте или высокому положению, а к этим немыслимым, почти вульгарным ресурсам, которые они так небрежно демонстрировали. Мне отчаянно, до боли, нужны были кузнецы для двух деревень, срочная починка мельницы на реке Совь и с десяток-другой опытных каменщиков для укрепления ветшающих мостов. О, все боги этого мира, если бы у меня был хотя бы один такой, сверкающий на свету бриллиант! Или, что еще лучше и практичнее, — связи и влияние, чтобы просто приказать и немедленно получить нужных мастеров!

Увы. Здесь и сейчас мне приходилось играть роль одной из этих сияющих, беззаботных, пустых кукол, чьи главные заботы — фасон нового платья и удачная партия в карты. И хотя на мне не было и намека на подобные драгоценности — лишь скромное золотое кольцо с мелким гранатом, доставшееся в наследство от прежней хозяйки, — я старалась держать спину идеально прямой, подбородок — высоко, а взгляд — наполненным легкой, снисходительной и отстраненной вежливостью, словно я видела подобную роскошь каждый день.

Мой скользящий, беглый взгляд, сам того не желая, упал на одну из таких дам за столиком неподалеку. И я буквально застыла, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а сердце замирает с болезненным толчком. Это была она. И она уже увидела меня. Ее глаза, искусно подведенные яркой, почти синей сурьмой, расширились от мгновенного, безошибочного узнавания, а на ее губах, алых, как свежая кровь, расплылась медленная, ядовитая, торжествующая улыбка, полная предвкушения. Нет, боги, все, кто есть, нет! Только не это! Только не сейчас!

Кузина Алиссандра. Моя то ли четвероюродная, то ли шестиюродная сестра, чья главная и единственная заслуга в жизни заключалась в том, чтобы выгодно, с третьей попытки, выйти замуж за пожилого, но невероятно богатого и влиятельного столичного графа де Монсара. Она бывала в моей усадьбе всего дважды, и оба раза ее визиты заканчивались громкими скандалами, унизительными комментариями о «провинциальной простоте» и «затхлости» и настойчивыми, почти требующими просьбами «одолжить до следующего сезона» то фамильное серебро, то лисью шубу, то гобелены. Мне хватило этих двух визитов, чтобы возненавидеть каждый звук ее сладкого, как сироп, ядовитого голоска, каждую черту ее самодовольного, вечно недовольного лица.

А она тем временем уже плавно поднялась из-за своего стола, с театральным изяществом поправив несуществующую складочку на своем нелепо пышном платье цвета взбитых сливок, усыпанном десятками розовых сапфиров, сверкавших, как слезы. С приторной, слащавой и до смерти ядовитой улыбкой, не сводя с меня глаз, она направилась в нашу сторону, ее высокие каблуки мерно, как молот судьбы, отстукивали по зеркальному мрамору. Каждый ее шаг отдавался в моих висках раскаленным молотом, приближаясь с неумолимой неизбежностью. Она приближалась, и весь мир вокруг — музыка, смех, звон бокалов — словно сузился, потускнел и сошел на нет, оставив только ее фигуру, ее улыбку-оскал и неизбежный, ужасный, публичный скандал, который она сейчас с наслаждением устроит.

Алиссандра тем временем подошла к нашему столику вплотную, ее улыбка стала еще шире и неестественнее, а глаза холоднее, чем воды самого глубокого ледяного озера. Она демонстративно игнорировала Ричарда, все внимание было приковано ко мне, одной. Ее взгляд, словно он был лучом прожектора, выхватил жертву.

— Боже мой, Светлана, дорогая! — воскликнула она нарочито громко, ее голос, сладкий и ядовитый, как испорченный мед, прозвучал на весь зал. — Какая неожиданная и... поразительная встреча! Я чуть не ослепла от изумления, увидев тебя здесь, в «Серебряном Фазане». Уж не ошиблась ли я? Последний раз, когда я имела... удовольствие навещать тебя в твоей усадьбе, ты жаловалась, что даже на новую крышу для скотного двора денег найти не можешь. — Она сделала преувеличенно сочувствующее, скорбное лицо, приложив руку с длинными шипастыми кольцами к груди. — Неужели дела так волшебным образом наладились? Или это платье… — она медленно, с унизительной оценкой окинула мой наряд взглядом, словно осматривала дешевую подделку на рынке — …ты взяла напрокат у какого-нибудь отчаявшегося портного, чтобы произвести впечатление и проникнуть в приличное общество?

Я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки, а ладони сжались в кулаки под столом, но заставила себя растянуть губы в той же холодной, вежливой, ничего не выражающей улыбке, которой научилась за эти недели.

— Алиссандра. Всегда рада тебя видеть. — Мой голос прозвучал на удивление ровно. — Ты, как всегда, осведомлена о состоянии моих амбаров и хлевов лучше, чем мой собственный управитель. Прямо не знаю, то ли тебе докладывают, то ли ты сама считаешь моих кур по ночам. Рада, что мой скотный двор не дает тебе спать спокойно. Нет, платье мое — не прокатное. Это подарок. — Я сделала легкий акцент на последнем слове.

Тут ее хищный взгляд наконец-то скользнул на Ричарда, и в ее глазах вспыхнул нездоровый, жадный интерес, смешанный с переоценкой обстановки. Ее поза сразу же изменилась, став более томной, изящной и подобострастной; она выгнула спину, как кошка.

— О, простите мою непростительную невоспитанность, милорд, — Алиссандра сделала глубокий, почтительный книксен, на который Ричард ответил лишь легким, едва заметным кивком, его лицо оставалось каменной маской невозмутимости. — Я так увлеклась неожиданной встречей с моей бедной, заблудшей кузиной из глухой провинции. Позвольте представиться: Алиссандра горт Монфорон, супруга графа Эдгара горт Монфорона. А вы, осмелюсь спросить?..

Она замерла в ожидании, вся превратившись в слух и зрение, жадно впиваясь взглядом в его лицо, в безупречный покрой его камзола, в дорогие, но сдержанные запонки.

Ричард медленно, с преувеличенной неспешностью, поднял на нее глаза. В его взгляде не было ни капли интереса, ни искры неприязни — лишь абсолютная, ледяная, протокольная вежливость, холоднее арктического ветра.

— Ричард горт Мартанарский, — его голос был ровным, чистым и холодным, как отполированная сталь клинка. — И позвольте вас поправить: маркиза Светлана Д’Эруа в настоящее время находится под моим личным покровительством. — Он сделал микроскопическую паузу, чтобы эти слова повисли в воздухе. — Потому любые разговоры о ее мнимой «бедности» или «провинциальности» я считаю не только крайне дурным тоном, но и прямым оскорблением, направленным уже в мой адрес. Вы ведь, сударыня, не хотите намеренно оскорбить герцога Мартанарского?

Алиссандра побледнела, как свежевыбеленное полотно. Ея сладкая, напускная улыбка замерла, а затем медленно, как маска, сползла с ее лица, сменяясь откровенной, животной паникой. Она сглотнула, и было слышно, как пересохло у нее в горле.

— Г-герцог? Я… я, конечно же, не… я не имела ни малейшего понятия! Тысячу раз прошу прощения, ваша светлость! — Она обратилась ко мне, и в ее визгливом голосе впервые появились нотки настоящего, неподдельного испуга, а не притворной тревоги. — Я просто так… искренне обрадовалась неожиданной встрече!

Ричард продолжил, не давая ей договорить и не повышая тона, все тем же ровным, не терпящим возражений голосом следователя:

— Ваша радость замечена и зафиксирована. Теперь, если вы позволите, вы прерываете наш частный обед. — Он посмотрел на нее поверх бокала. — Я надеюсь, у графа горт Монфорана со здоровьем все хорошо? Непременно передайте ему мои наилучшие пожелания. И мою надежду на его благоразумие.

Это был ясный, недвусмысленный приказ удалиться. Алиссандра закивала, как марионетка, отступая назад мелкими, неловкими шажками, словно от раскаленного докрасна железа, боясь повернуться к нам спиной.

— К-конечно! Простите! Не смею больше беспокоить! Приятного аппетита!

Она еще раз неловко, почти комично дернулась в книксене и, развернувшись, почти побежала обратно к своему столику, сгорбившись под тяжестью унижения и страха.

Я выдохнула, только сейчас заметив, что все это время задерживала дыхание, и сердце колотилось где-то в горле. Ричард повернулся ко мне, и в уголках его глаз, в тех морщинках, что обычно говорили о напряжении, появились едва заметные, но настоящие лучики смешинок.

— Надеюсь, я не переиграл в своем рвении? — тихо спросил он. — Иногда, чтобы оградить покой от назойливых насекомых, нужно говорить на том языке, который оппонент понимает лучше всего — на языке титулов, иерархии и недвусмысленных угроз.

— Нет… нет, это было идеально, — качнула я головой, чувствуя, как волна облегчения разливается по телу. — Спасибо вам. Я боялась, она сейчас вывалит на весь зал всю историю моей «провинциальной нищеты» и «жалкого существования».

Ричард коротко, с легким пренебрежением хмыкнул.

— Не думаю. Отныне она, наоборот, будет с придыханием рассказывать всему столичному свету, что вы находитесь под личной защитой и крылом грозного герцога Мартанарского. — Он отпил вина. — Что, признаться, не так уж далеко от истины.

Он снова поднял бокал, на этот раз в мою сторону, и его взгляд смягчился.

— Так что предлагаю забыть о глупостях и наконец насладиться изысками местной кухни. Вы ведь еще не пробовали их коронного фазана под трюфельным соусом с воздушным картофельным суфле? Говорят, ради этого блюда сюда стоит прийти даже через портал.