Я сидела в книгохранилище до самого позднего вечера, пока за свинцовыми стеклами окон не стемнело окончательно, поглотив очертания парка, и пока одна из служанок не принесла несколько толстых восковых свечей в массивных серебряных подсвечниках, чей мерцающий свет рождал на стенах причудливые, пляшущие тени. Я вгрызалась в запутанные, как клубки змей, родословные правящих семей Империи, в которых то и дело всплывали темные пятна — внезапные отравления, предательства, браки по холодному расчету и подозрительно своевременные смерти вполне здоровых еще вчера людей. Я повторяла, как заклинания перед страшным ритуалом, сложные, незыблемые правила придворного этикета: кто, кому и на сколько градусов должен склонить голову первым, как правильно представить гостей разного ранга, чтобы никого ненароком не унизить, какие темы — политика, религия, финансы — категорически запрещено поднимать в светской беседе и тому подобную муть. Буквы постепенно начали расплываться и плясать перед моими уставшими глазами, сливаясь в единые серые, бессмысленные линии, но я с силой терла виски и заставляла себя концентрироваться, сжимая в пальцах перо до побелевших костяшек. Я читала снова, снова и снова, пока слова не переставали иметь какой-либо смысл.

В конечном итоге я, так и не поужинав, побрела в спальню и улеглась спать. Одна мысль о еде вызывала приступ тошноты. В горле стоял тугой, никак не проглатываемый ком тревоги, а в висках отдавалась тупая, монотонная боль от многочасового напряженного чтения при тусклом, обманчивом свете свечей. Желудок болезненно сжимался от нервного голода, но мне было совершенно не до его капризов — все мысли занимала лишь одна, навязчивая и пугающая: завтра.

Ночью мне снилась всяческая муть. Беспокойные, обрывистые, как лоскуты разорванного полотна, сны, в которых я увязала по колено в зловонных, черных, бездонных болотах, тянувшихся до самого горизонта, и пыталась бежать от невидимых, но неумолимо приближающихся преследователей, чье тяжелое дыхание я слышала за спиной. Потом я безнадежно пыталась найти выход в бесконечных, темных, сырых каменных лабиринтах, где стены с грохотом сдвигались, едва я проходила, захлопывая ловушки и отрезая пути к отступлению. А затем — резкий, кинематографичный поворот, и я уже металась, уворачиваясь от свистящих, как змеи, стрел, которые пускали в меня невидимые, но смертельно умелые лучники из непроглядной густой тьмы. Во сне я физически, до тошноты, чувствовала леденящий ужас, свинцовую тяжесть в ногах и бешеный стук собственного сердца, готового вырваться из груди.

Проснулась я еще до рассвета, в ледяном, липком поту, с прерывистой одышкой и в отвратительном, зловещем настроении. Одеяло было сбито в беспомощный комок у моих ног, а подушка валялась на полу — видимо, я ворочалась и боролась с невидимыми врагами всю ночь, не находя покоя. Голова раскалывалась на части, глаза слипались и саднило, а на душе лежала тяжелая, давящая тревога, будто я и правда провела всю ночь в изнурительном бегстве, а не в безопасности собственной мягкой, дорогой постели. Первые бледные, слабые лучи солнца, робко пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, не сулили ничего хорошего — они лишь безжалостно приближали момент неминуемой встречи с пугающей неизвестностью.

Я с трудом заставила себя подняться с постели, чувствуя, как каждый мускул ноет и протестует — и от того, что я совершенно не выспалась, и от накопившегося за ночь нервного напряжения. Ноги были ватными и непослушными. Воздух в спальне казался спертым, тяжелым и несвежим, несмотря на ночную прохладу.

Словно несчастный, плетущийся на мучительную казнь, я дошла до шелкового шнурка колокольчика и дернула его, призывая помощь. В комнату бесшумно вошла горничная. Ее бодрый взгляд сразу же стал профессионально-сочувствующим и настороженным при виде моего, должно быть, помятого, бледного, с темными кругами под глазами лица.

— Ванну, пожалуйста, — тихо, почти сипло сказала я, и мой голос скрипел от бессонной ночи и нервной сухости во рту. — И капните что-нибудь... бодрящее в воду. Чтобы прояснило мысли.

Служанка, не проронив ни слова, почтительно склонила голову и удалилась, а я так и осталась стоять посреди комнаты, бесцельно уставившись в замысловатые, переплетающиеся узоры на ковре, словно надеясь найти в них ответы на свои тревоги. Вскоре вернулись уже несколько девушек, согнувшись под тяжестью больших медных кувшинов с дымящейся горячей водой, неся с собой свежие, резкие ароматы розмарина и перечной мяты, которые должны были прогнать остатки сна и прояснить затуманенную голову. Я безучастно позволила им расплести мои спутанные за ночь волосы и почти безвольно погрузиться в наполненную ароматной водой глубокую медную купель.

Горячая вода вначале обожгла кожу, заставив вздрогнуть все тело, но постепенно проникающее тепло начало разгонять ледяную оцепеневшую дрожь в мышцах. Я закрыла глаза, из последних сил пытаясь отогнать назойливые остатки кошмарных видений, но за веками все равно мелькали смутные тени болот и откуда-то летели тонкие, свистящие стрелы. Резкие, холодные ароматы трав бодрили нервы, но были бессильны против тяжелой, как свинец, тревоги, что лежала на душе. Я мылась почти механически, движениями мочалки и рук, лишенными всякого удовольствия или осознанности, лишь выполняя необходимый, почти ритуальный акт очищения перед испытанием.

После ванны, с наслаждением завернувшись в мягкий, согретый у камина махровый халат, я позволила служанке помочь мне надеть простое, но достойное случая домашнее платье из плотного темно-синего бархата, без лишних кружев и драгоценностей. Она старательно, почти с материнской заботой, причесала мои влажные, тяжелые волосы, убрав их в простую, но элегантную гладкую прическу, не отвлекающую внимания.

Но внутри, под этой внешней оболочкой порядка, все оставалось прежним — сжатым в тугой, болезненный комок тревоги. Смотреть на свое бледное, с синевой под глазами отражение в зеркале не хотелось категорически, будто бы я боялась увидеть в нем подтверждение своих страхов. Следовало бы уже активно готовиться к приему гостей, отдавать последние распоряжения, лично проверять готовность покоев и праздничного стола, но у меня совершенно не было для этого ни физических сил, ни душевного настроя. Казалось, будто на мои плечи давит вся незримая, гнетущая тяжесть предстоящего дня, не оставляя места ни для чего, кроме тягостного, выматывающего ожидания и смутного, но неотступного опасения перед неясным, пугающим будущим.

Завтракала я в полном, почти гнетущем одиночестве, в огромном, продуваемом ледяными сквозняками парадном обеденном зале, сидя в одиночестве за бесконечно длинным, пустым, начищенным до блеска столом. Единственный звук — звяканье моей серебряной ложки о тонкий фарфор — отдавался гулким, укоризненным эхом в звенящей тишине. Эрика снова не вышла из своей комнаты, предусмотрительно прислав служанку с тихими извинениями и просьбой передать еду наверх. Да я, честно говоря, и не настаивала. Было совершенно неизвестно, в какое именно время и с какими именно намерениями явятся эти злополучные, нежданные гости. Так что Эрике и правда было куда разумнее и безопаснее оставаться в своей комнате-убежище, пока вся эта тревожная ситуация хоть как-то не прояснится.

Я почти не заметила и не ощутила вкуса того, что ела — какая-то безликая овсяная каша с медом, холодный кусок ветчины. Все казалось безвкусным и проглатывалось с трудом, комом вставая в горле. Я механически, движимая лишь инстинктом, проглотила то, что лежало на тарелке, отпила несколько глотков ледяной воды из хрустального бокала и, не в силах больше выносить это одиночество, поднялась к себе в кабинет. Уселась в глубокое кожаное кресло у камина, уставившись на ярко пылающие, потрескивающие поленья, тщетно пытаясь сосредоточить все свое внимание на гипнотическом танце языков пламени и их монотонном треске. Я никогда не любила это томительное, вытягивающее все соки ожидание, неважно, чего или кого — автобуса на холодной остановке, результатов медосмотра или высокопоставленных, несущих угрозу гостей. А сегодня, когда от исхода этого визита могло зависеть так много, приходилось просто сидеть, бессильно опустив руки, и ждать, пока в мою, только-только налаженную жизнь с грохотом ворвется нечто абсолютно неизвестное и, я чувствовала это кожей, потенциально опасное.

Гости появились где-то за час до обеда, без лишнего шума и предупреждения, как и подобает людям их статуса, — словно тени, возникшие из осеннего тумана.

Взволнованная, раскрасневшаяся от бега служанка, чуть не споткнувшись о высокий порог, постучала в дверь моей спальни.

— Госпожа, вас спрашивают! Они уже здесь! — выпалила она, задыхаясь и широко раскрыв глаза.

Пришлось с усилием, будто против воли, подниматься со своего кресла у камина и медленно спускаться по парадной лестнице в главный холл. Пальцы рук были ледяными, но внутри царило странное, почти химическое спокойствие, наведенное зельем. Примерно за полчаса до этого я велела позвать домашнего лекаря, и он, щуплый старичок с дрожащими руками, принес мне маленький хрустальный пузырек с мутноватыми каплями, пахнущими мятой и чем-то горьким. «Успокоят нервы, ваша светлость, но сознание не затуманят», — заверил он, кланяясь. Я, не раздумывая, капнула нужное количество под язык, и теперь легкая, ватная отрешенность начала окутывать сознание, словно мягкая подушка, сглаживая острые углы панической тревоги.

Гости уже ждали меня в центре просторного, выложенного мрамором холла, неподалеку от массивной дубовой двери. Их было двое. И даже через легкую дымку успокоительного я не могла не отметить, что это были чрезвычайно видные, внушительные мужчины.

Старший, тот, что был чуть впереди, сделав полшага, — высокий, широкоплечий, с безупречной военной выправкой. Темные, с проседью у висков волосы были коротко и практично острижены, лицо с резкими, волевыми чертами, прямым носом и твердым, квадратным подбородком казалось высеченным из гранита суровым ваятелем. Он был одет в дорогой, но подчеркнуто строгий камзол из темно-синего сукна без лишних украшений, и его пронзительный, холодный, серый взгляд, будто сканирующий местность перед атакой, оценивающе и быстро скользнул по мне с головы до ног, когда я спускалась по лестнице.

Его спутник, чуть моложе и пониже ростом, казался его полной противоположностью. Длинные, густые волосы цвета воронова крыла были небрежно завязаны у него в низкий хвост у самого затылка, а на утонченном, почти женственном лице с высокими скулами и темными, миндалевидными глазами играла легкая, чуть надменная, самоуверенная улыбка. Его одежда была более изысканной и живописной — короткий камзол из узорчатого бордового бархата, тонкие кружева на манжетах белоснежной рубахи, золотая цепь с каким-то кабалистическим знаком на груди. Он стоял, слегка отклонившись назад, с непринужденной небрежностью в позе, изучая обстановку холла с видом искусствоведа в провинциальном музее.

Оба, заметив мое появление, совершили легкий, едва заметный, но безупречно отточенный поклон, в котором читалось и уважение к титулу, и сознание собственного превосходства. Я остановилась на последней ступени, чувствуя, как сила лекарства помогает мне сохранять маску невозмутимости на лице и не позволяет коленям предательски подрагивать.