Алина сидела на жёстком стуле в маленькой комнате для допросов на площади Дзержинского, и каждая секунда казалась растянутой до бесконечности. Пальцы правой руки выбивали на колене беззвучный ритм — бессознательное движение, сформированное годами у балетного станка. За окном угасал зимний день, но сквозь мутное стекло пробивался лишь блёклый свет, превращавший лицо сидящего напротив Трофима Терняева в маску из света и тени.
Комната давила голыми стенами цвета старого цемента. Два стула и массивный стол между ними казались единственными предметами во вселенной. Терняев выкладывал перед собой бумаги одну за другой, словно карты в пасьянсе, выравнивая каждый лист с точностью ювелира. Пальцы следователя двигались методично, без суеты, будто у него было всё время мира. Настенные часы над дверью отщёлкивали секунды с механической беспощадностью — звук, от которого невозможно было спрятаться в звенящей пустоте.
Алина заметила, что удерживает спину совершенно прямо, как на экзамене в балетной школе, хотя внутри всё сжималось от страха. Выправка, въевшаяся в тело за годы тренировок, теперь служила последним оплотом самообладания. Она машинально разгладила складку на юбке — серой, неприметной, первой попавшейся в шкафу, когда сотрудники в штатском велели собираться за пять минут. Пальцы задержались на ткани, ощущая дешёвую шероховатость — совсем не то, что она обычно надевала, отправляясь к Кривошеину.
Терняев поднял глаза от бумаг и внимательно посмотрел на девушку. Взгляд не был откровенно враждебным, но в нём читалась привычка препарировать человеческие души без сожаления и брезгливости, как патологоанатом изучает тела на столе.
— Итак, Морозова Алина Петровна, — произнёс он голосом неожиданно мягким для человека с таким пристальным взглядом. — Расскажите о себе. Где учились, чем занимаетесь.
Алина сглотнула. Стандартные вопросы, с которых обычно начинаются любые официальные разговоры в Советском Союзе. Но здесь, в здании на площади Дзержинского, за ними мог скрываться любой подвох.
— Я учусь в Московском хореографическом училище, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Третий курс. Специализация — классический балет.
— Перспективная ученица, как я понимаю? — Терняев сделал пометку на лежащем перед ним листе. — Отзывы педагогов исключительно положительные.
— Стараюсь, — в горле внезапно пересохло, и Алина с трудом подавила желание облизать губы — жест, который мог бы выдать нервозность.
— Для балерины нужна особая дисциплина, не так ли? — продолжил Терняев, не поднимая глаз от бумаг. — Годы труда, самоотречения, боли. Всё ради нескольких минут на сцене под светом софитов.
Он произнёс это так, словно точно знал, о чём говорит, и Алина вдруг почувствовала странное желание рассказать ему о настоящей цене балетной карьеры — о стёртых до крови ногах, бесконечных диетах, постоянном страхе травмы. Но вместо этого лишь коротко кивнула:
— Да.
Пальцы на колене отстукивали ритм вариации из «Корсара» — сложного, технически выверенного танца, который она репетировала последние недели. Это помогало сосредоточиться, создавать иллюзию контроля.
— Ваша мать, Елена Андреевна, работает в районном комитете партии, верно? — Терняев перешёл к новой теме так неожиданно, что Алина невольно вздрогнула.
— Да, — ответила она, чувствуя укол тревоги при упоминании матери. Она не знала, что с ней, куда её увезли после той сцены на даче у Кривошеина. — Заведует отделом пропаганды и агитации Фрунзенского райкома.
— Хорошая должность, — кивнул Терняев. — Ответственная.
В этих простых словах Алина уловила скрытый смысл. Ответственная должность — значит, мать должна была показывать пример идеологической чистоты, безупречного поведения. А вместо этого дочь оказалась на даче Кривошеина, в сомнительной компании, в ещё более сомнительном наряде.
— Когда вы видели мать в последний раз? — вопрос прозвучал обыденно, но Алина внутренне напряглась.
— Вчера. На даче Константина Кирилловича Кривошеина, — она решила не скрывать очевидного. — Туда привезли меня и ещё нескольких девушек для участия в литературном вечере.
Она произнесла «литературный вечер» с едва заметной горькой усмешкой, которую тут же подавила. Пальцы на колене отбивали ритм быстрее, нервнее — пуанты, плие, батман — будто тело пыталось танцевать прочь из этой комнаты.
— И что произошло на этом литературном вечере? — в голосе Терняева проскользнула едва заметная нотка сарказма.
Алина на секунду прикрыла глаза. Перед внутренним взором возникла картина: она в белой простыне, накинутой на обнажённое тело, сидит рядом с министром Александровым, а тот с нарочитой небрежностью кладёт руку ей на колено и говорит о перспективах выступления в Большом театре. Мужчины с бокалами коньяка и сигарами, женщины в импровизированных туниках, Кривошеин, цитирующий Платона о высокой природе любви с таким видом, словно оправдывает всё происходящее.
— Там были люди из Министерства культуры, — осторожно начала Алина. — Константин Кириллович представил нас как молодых артисток. Нам выдали костюмы для античной тематики вечера. Потом появилась моя мать. Она была расстроена. Её увели сотрудники госбезопасности.
— И с тех пор вы её не видели? — уточнил Терняев, делая очередную пометку.
— Нет, — Алина покачала головой. — Я вернулась домой, но её там не было. Ждала, думала, что отпустят, но…
Она не закончила фразу.
Терняев молчал, позволяя тишине давить на девушку. Тикали часы, шуршали бумаги под его пальцами, где-то за стеной глухо хлопнула дверь. Наконец он поднял голову и посмотрел на Алину прямо, без увёрток:
— Что вы знаете о взаимоотношениях вашей матери с товарищем Кривошеиным?
Вопрос застал врасплох.
— Насколько мне известно, никаких особых отношений не было, — осторожно ответила она, подбирая каждое слово. Пальцы снова начали выбивать на колене беззвучный ритм. — Мама всегда мечтала, чтобы я стала балериной. Когда я поступила в хореографическое, она плакала от счастья. А когда узнала, что я бываю в обществе Кривошеина… — Алина на мгновение замолчала, — просто перестала со мной разговаривать.
— Но не препятствовала? — Терняев приподнял бровь.
— Она не знала всего, — тихо призналась Алина. — Я говорила, что это официальные мероприятия Союза театральных деятелей, творческие встречи.
Терняев кивнул, словно именно такого ответа и ожидал. Затем отложил ручку и откинулся на спинку стула, изучая Алину с новым интересом.
— Вы знали, что в последние месяцы ваша мать собирала информацию о деятельности Кривошеина? — спросил он, и от этих слов у Алины перехватило дыхание.
— Нет, — прошептала она. — Не знала.
— Она вела записи, — продолжил Терняев. — Имена, даты, места встреч. Особенно интересовалась теми вечерами, где присутствовали несовершеннолетние артистки.
Пальцы Алины замерли на колене, прервав ритмичное постукивание. Холодок пробежал по спине, и внезапно всё встало на свои места. Мать не случайно появилась на той даче. Она знала, где искать дочь, знала, что там происходит. Её появление не было внезапным порывом — это была кульминация долгого расследования.
— Она никогда не говорила мне об этом, — голос Алины прозвучал неестественно высоко.
Терняев молчал, не сводя с неё внимательного взгляда. В тишине отчётливо слышалось тиканье часов и шум вентиляции. Наконец он наклонился вперёд и положил руки на стол.
— Алина Петровна, я должен сообщить вам новость, которая, боюсь, будет для вас тяжёлой, — произнёс он с неожиданной мягкостью.
Что-то в его тоне заставило девушку замереть. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.
Терняев медленно взял лежавшую в стороне папку цвета осенних листьев. Открыл её, извлёк несколько фотографий, но положил их лицевой стороной вниз, не показывая.
— Сегодня утром в переулке неподалёку от вашего дома было обнаружено тело женщины, — голос следователя звучал ровно, профессионально. — Причина смерти — черепно-мозговая травма, нанесённая тупым предметом. При погибшей не было документов, но в ходе расследования личность установлена. Это ваша мать, Елена Андреевна Морозова.
Алина смотрела на него, не мигая. Слова достигли сознания, но смысл отказывался укладываться в голове. Мать? Мертва? Невозможно.
— Вы ошиблись, — пробормотала она. — Это не может быть моя мама. Её просто задержали после того случая на даче. Она должна быть здесь, у вас.
— Опознание провёл ваш сосед, Николай Петрович Ларин, — Терняев говорил мягко, но неумолимо. — Он знал вашу мать много лет. Сомнений нет.
Реальность наконец пробилась сквозь стену отрицания. Комната вокруг стала нереальной, словно декорация на сцене. Воздух сгустился, стало трудно дышать. Пальцы, до этого выбивавшие беспокойный ритм на колене, застыли.
— Нет, — одно слово, в котором слышалось столько боли, что даже видавший виды следователь на мгновение отвёл взгляд.
— Мне очень жаль, — произнёс он, и в этих стандартных словах соболезнования прозвучала неожиданная искренность.
Алина сидела неподвижно, слишком ошеломлённая, чтобы плакать. В голове мелькали обрывки мыслей. Мать мертва. Убита. После того, как видела её на даче Кривошеина. После того, как собирала сведения. Это не могло быть совпадением.
— Кто это сделал? — спросила она, не узнавая собственный голос — такой чужой, хриплый.
— Это мы и пытаемся выяснить, — ответил Терняев. — Для этого мне нужна ваша помощь, Алина Петровна.
Она подняла на него глаза. В этот момент девятнадцатилетняя балерина словно постарела на десять лет. Лицо, ещё минуту назад юное и испуганное, приобрело жёсткость, которой раньше не было.
Терняев вытащил из папки документ, отличавшийся от прочих официальной строгостью. Гербовые печати и регистрационный номер в верхнем углу придавали бумаге неопровержимый вес. Пальцы следователя бережно разгладили заломившийся край. Алина смотрела на документ, и что-то внутри съёживалось — словно тело заранее готовилось к удару, которого ещё не нанесли, но который уже невозможно было предотвратить.
— Заявление в Прокуратуру СССР, — начал читать Терняев, голос звучал спокойно и отстранённо, будто речь шла о сводке погоды, а не о судьбах людей. — От гражданки Морозовой Елены Андреевны, проживающей по адресу… — он опустил глаза ниже. — Прошу провести расследование преступной деятельности гражданина Кривошеина Константина Кирилловича, который, используя своё положение в Союзе писателей и связи в Министерстве культуры, организовал сеть проституции для высокопоставленных чиновников, вовлекая в неё студенток балетных школ и театральных училищ…
Алина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
— Это неправда, — голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Мама не могла такого написать. Вы это сами придумали.
Терняев поднял на неё глаза — в них не было ни злорадства, ни удовлетворения, только усталое терпение человека, который слишком часто слышал подобные отрицания.
— Продолжим, — он снова взглянул в документ. — По моим сведениям, Кривошеин К.К. регулярно устраивает на своей даче в Валентиновке вечера для избранного круга лиц, среди которых замечены заместитель министра культуры Александров Г.Ф, известный писатель Матаков С.В., профессор Литературного института Елдашкин В.А. На этих вечерах молодых девушек принуждают к близости с присутствующими под угрозой исключения из учебных заведений или отказа в профессиональной поддержке. Среди жертв этой системы — моя собственная дочь…
— Перестаньте! — Алина резко поднялась, но тут же почувствовала, как ноги подкашиваются. Она оперлась руками о стол, ощутив его прохладную поверхность. — Это клевета. Всё было не так.
— А как было? — спокойно поинтересовался Терняев, не делая попытки усадить её на место.
— Это были литературные вечера. Творческие встречи. Никто никого ни к чему не принуждал.
Пальцы Алины, лежавшие на столе, непроизвольно задвигались, выстукивая знакомый ритм — аллегро из второго акта «Лебединого озера». Привычное движение немного успокоило, вернуло ощущение контроля, которое стремительно ускользало.
Терняев перевернул страницу.
— Накануне, — продолжил он, словно не слышал её возражений, — на даче Кривошеина присутствовали восемь девушек, в том числе моя дочь Алина и студентка Литературного института Мила Файман. Девушек заставили переодеться в импровизированные туники, представляя их гостям как «древнегреческих гетер». После обильного угощения алкоголем гости выбирали себе девушек для… — Терняев на мгновение запнулся, затем продолжил, словно преодолевая внутреннее сопротивление, — …для интимных услуг. Моя дочь была «предоставлена» заместителю министра Александрову. По моим сведениям, подобные вечера проводятся регулярно, не реже двух раз в месяц…
— Откуда она могла знать?! — выкрикнула Алина, и в голосе прозвучало что-то похожее на панику. — Она не могла этого знать! Она не была там до…
Она осеклась, понимая, что проговорилась. Терняев поднял взгляд от бумаги. В глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло, сменившись профессиональной отстранённостью.
— Елена Андреевна вела записи несколько месяцев, — сказал он негромко. — Собирала показания других родителей, чьи дочери внезапно получали роли в театрах или участвовали в зарубежных гастролях после «литературных вечеров» у Кривошеина. Фиксировала даты, имена, номера автомобилей, отвозивших девушек на эти мероприятия. Очень тщательная работа.
Руки Алины задрожали. Теперь они выбивали уже не чёткий ритм балетной вариации, а судорожную, бессмысленную дробь — словно тело пыталось танцевать что-то, для чего не существовало хореографии.
— Например, — продолжал Терняев, доставая из папки ещё один лист, — двадцатого декабря Кривошеин организовал вечер с «восточной тематикой». Девушек одели в шаровары и полупрозрачные накидки, приказали танцевать для гостей… — он поднял глаза на Алину. — Вы танцевали персидский танец из «Шехерезады». Помните?
Девушка молчала, но руки её замерли, застыв в воздухе, словно она боялась, что само их движение может её выдать. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было приглушённое гудение электрического обогревателя в углу. Свет за окном угасал, превращая комнату для допросов в островок тусклого освещения посреди сумрачного январского вечера.
Терняев выждал, затем достал из папки фотографию и положил перед Алиной. На снимке, сделанном явно без ведома изображённых, Кривошеин стоял в окружении трёх девушек. Одной из них была Алина — в обычном пальто, но с театральным гримом на лице, выходящая из служебного входа Большого театра. Рядом — Ольга Литарина с нервной полуулыбкой. За их спинами виднелась чёрная «Победа».
Что-то надломилось внутри. Первая слеза скатилась по щеке, оставив блестящую дорожку. За ней — вторая. Алина опустилась на стул, плечи поникли, балетная осанка, столько лет вбиваемая в тело, растворилась под тяжестью правды, которую больше нельзя было отрицать.
— Я не хотела, чтобы она знала, — прошептала Алина, глядя на свои руки, бессильно лежавшие на коленях. — Не хотела, чтобы кто-то знал.
Терняев молчал, давая ей возможность говорить. Он сложил бумаги, убрал их в папку, оставив на столе только фотографию. Затем откинулся на спинку стула, всем видом показывая, что готов слушать столько, сколько потребуется.
— Когда это началось? — спросил он, когда пауза затянулась.
Алина подняла глаза — теперь в них стояли слёзы, но она больше не пыталась их сдерживать.
— Прошлой весной, — тихо сказала она. — Он пришёл на открытый урок в нашем училище. Смотрел, как мы танцуем. А потом подошёл к педагогу, хвалил меня, говорил, что у меня большое будущее. Приглашал на творческую встречу с известными артистами. Я была так… — она горько усмехнулась, — так счастлива. Думала, это шанс. Признание.
Она замолчала, вспоминая тот день — солнечный класс, заполненный весенним светом, строгий голос педагога, отсчитывающего такт, и внимательный взгляд известного драматурга, следящего за каждым её движением. Тогда это казалось чудом.
— Когда я приехала на дачу в первый раз… — Алина сглотнула. — Там никого не было. Только он. Никаких артистов, никаких писателей. Пустые комнаты и накрытый стол. Он налил мне вина, а потом… потом было… потом достал из папки бумагу. Приказ об отчислении из училища. Бланк был заполнен, подписан, с печатью. Только без фамилии.
Терняев подался вперёд.
— А потом?
— Он положил бумагу на стол между нами. Сказал, что для балерины важна не только техника, но и покровительство. Что моя фамилия появится в этом приказе завтра же, если откажусь. — Пальцы Алины вцепились в край стола. — Я сказала, что уйду. А он засмеялся и спросил — куда? Без балета, без рекомендаций, без будущего. Сказал, что мне некуда идти. И был прав.
Терняев достал из кармана носовой платок и молча протянул Алине. Она взяла его безучастно, словно не замечая этого жеста.
— Я испугалась, — продолжила она после паузы. — Балет — это всё, что у меня есть. Я не знаю, кем быть, если не танцевать. После этого я стала приезжать на каждую встречу, на которую он приглашал.
— И министр Александров… — начал Терняев, но Алина резко подняла руку, словно защищаясь.
— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, я не могу об этом…
— Он обещал вам место в Большом театре? — мягко, но настойчиво спросил Терняев.
Алина кивнула, уже не пытаясь сдержать рыдания. Плечи тряслись, лицо исказилось, и она закрыла его руками, словно пытаясь спрятаться от самой себя.
— Я верила ему, — сквозь пальцы просочились приглушённые слова. — Я думала, если потерпеть, если просто перетерпеть, то потом всё будет по-настоящему. Настоящие роли. Настоящая сцена. И мама будет гордиться…
Рыдания на мгновение заглушили её голос. Когда она снова смогла говорить, слова были уже не связными, а рваными, перемежающимися всхлипами и паузами.
— Она что-то заподозрила, начала спрашивать, где я бываю по вечерам, почему возвращаюсь так поздно. Я говорила про репетиции, концерты. А она не верила…
— И всё это время она собирала доказательства, — закончил за неё Терняев. — Вела слежку. Записывала. Готовила официальное заявление.
Алина подняла лицо, опухшее от слёз, с размазанной тушью под глазами. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Поэтому её убили? — хрипло спросила она. — Потому что она знала слишком много?
Терняев молчал, обдумывая ответ. За окном уже совсем стемнело, и электрический свет казался неестественно ярким в сгустившейся темноте кабинета.
— Мы работаем над этим предположением, — наконец произнёс он.
Алина застыла, глядя в одну точку.
— Я танцевала для них, — прошептала она после долгого молчания. — А мама умерла из-за меня. Из-за того, что пыталась меня спасти.
— Не из-за вас, — твёрдо сказал Терняев. — Из-за тех, кто создал эту систему. Из-за тех, кто пользовался ею. И теперь, — он наклонился вперёд, заглядывая Алине в глаза, — вы можете помочь нам остановить их. Если готовы рассказать всё, что знаете. Все имена. Все детали. Всё, что может помочь разрушить эту сеть.
В глазах Алины мелькнуло что-то новое — не страх и не отчаяние, а решимость, острая и холодная, как стальное лезвие.
— Я расскажу вам всё, — произнесла она, выпрямляясь и на мгновение снова обретая балетную осанку. — Всё, что помню. Каждое имя. Каждую дату. Я хочу, чтобы они ответили за то, что сделали. За маму. За всех нас.
Она посмотрела на свои руки, всё ещё сжимающие носовой платок Терняева, и медленно разжала пальцы. Теперь они больше не дрожали и не выбивали нервный ритм. Они лежали спокойно, как у человека, принявшего решение, от которого уже не отступит.
Терняев молча кивнул, доставая из ящика стола чистые листы и ручку. Часы пробили шесть вечера, но ни Алина, ни следователь не заметили этого. Начался новый этап — долгий, мучительный, но необходимый.
— Вернёмся к оперативной стороне вопроса, — Терняев отложил ручку и сцепил пальцы в замок. — Как часто проводились эти литературные вечера?
Алина машинально выпрямила спину, тело само приняло первую позицию — пятки вместе, носки врозь. Даже в изнеможении балетные привычки не отпускали.
— Раз в две недели, иногда чаще, — ответила она, голос звучал сухо и безжизненно. — Перед праздниками обязательно. И когда приезжали важные гости из Москвы или других городов.
— Кто обычно присутствовал, кроме уже названных лиц? Был ли определённый круг постоянных участников?
Алина потёрла виски. В голове проплывали лица, имена, обрывки разговоров.
— Почти всегда Александров, Елдашкин, Матаков, — она перечисляла монотонно, словно читая список по памяти. — Иногда приходил человек из ЦК, Завьялов, кажется. Седой, с родинкой над бровью. Ещё был профессор из института кинематографии, не помню фамилию, но все называли его Борис Моисеевич. И генерал какой-то, высокий, с орденскими планками. Его всегда сажали на почётное место.
Терняев делал короткие пометки, не перебивая. Карандаш двигался тихо, почти беззвучно.
— На даче были установлены какие-нибудь технические средства? — вопрос прозвучал обыденно, словно речь шла о наличии радиоприёмника. — Записывающая аппаратура, фотооборудование?
Алина нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— В кабинете Кривошеина стоял магнитофон. Большой, импортный. Он иногда записывал на него стихи или речи гостей — так он говорил. Но магнитофон включался и когда никто не читал стихов. — Она помолчала. — И была комната на втором этаже, запертая. Я видела, как Попов, его помощник, выносил оттуда какие-то кассеты. А один раз, когда дверь была приоткрыта, заметила фотоувеличитель.
Терняев поднял глаза от бумаги, в них мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Вас или других девушек когда-нибудь просили разговорить гостей? Задать определённые вопросы, выяснить какую-то информацию?
В этот момент что-то изменилось в лице Алины. Она прикусила губу, словно пытаясь удержать слова.
— Да, — наконец произнесла она. — Перед каждым вечером Кривошеин проводил с нами инструктаж. Говорил, кого из гостей с кем познакомить, о чём спрашивать. Нас учили, как вызвать человека на откровенную беседу. Он называл это «маленькими провокациями» и говорил, что это искусство общения.
— Что именно вас просили узнавать?
— Разное. Меня чаще отправляли к Александрову. Нужно было выяснить, кого из молодых режиссёров он поддерживает, какие постановки планируются в Большом. Потом Кривошеин использовал эту информацию — не знаю как. Милу Файман часто подсаживали к писателям, особенно к тем, кто только вернулся из-за границы. Она должна была расспрашивать о поездках, о встречах с иностранцами.
Она говорила всё быстрее, словно стремясь избавиться от груза этих воспоминаний:
— Ольга Литарина чаще работала с Елдашкиным. Ему нравилось рассуждать о театре, и она умела слушать. Через неё узнавали о том, что происходит в театральных кругах — кто с кем в конфликте, кто кому покровительствует.
— А результаты этих разговоров — вы должны были передавать их непосредственно Кривошеину?
— Обычно после вечера, когда гости разъезжались, он оставлял нас ещё на час или два. Каждая должна была рассказать, что узнала. Иногда он записывал, иногда просто слушал. А потом нас развозили по домам. Всегда поздно ночью, чтобы никто не видел.
Терняев сделал пометку. Лицо оставалось бесстрастным, но в уголках рта обозначилась жёсткая складка.
— Кривошеин когда-нибудь упоминал, для кого предназначена эта информация? Были ли люди, которым он регулярно отчитывался?
Алина на мгновение закрыла глаза, лицо сделалось совсем бледным. Когда она снова заговорила, голос звучал тише:
— Он упоминал какого-то «куратора». Никогда не называл имени, только говорил: «Это для куратора». Особенно когда речь шла о чём-то важном. И ещё был телефонный звонок, поздний, всегда в одно и то же время. В половине первого ночи, перед тем как гости начинали разъезжаться. Кривошеин уходил в кабинет, а когда возвращался, был, — она поискала слово, — удовлетворённым. Как будто сдал экзамен.
Терняев слегка приподнял бровь. Он посмотрел на Алину с новым интересом — не как на свидетеля, а как на человека с неожиданной проницательностью.
— Фотографировали ли вас и других девушек во время этих вечеров? — его тон стал ещё более официальным, словно защита от неприятного вопроса.
Алина кивнула, машинально обхватив себя руками.
— Постоянно. Сначала открыто — для «творческого архива», как говорил Кривошеин. Групповые снимки, якобы для истории. А потом были и другие фотографии, — она сглотнула. — Их делали тайно. В спальнях были специальные отверстия в стенах. Мы знали об этом, но делали вид, что не замечаем. Потому что…
Голос сорвался. Она не закончила фразу, но Терняев понял и без слов. В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов.
Алина выглядела измученной. Несколько часов допроса, травматичные воспоминания, новость о смерти матери — всё это легло на её плечи неподъёмным грузом. Она сидела сгорбившись — совсем не так, как сидят балерины, — и часто моргала, борясь с подступающей дурнотой. Пальцы, которые раньше отбивали ритм на колене, теперь безжизненно лежали на коленях. Даже в тусклом свете кабинета было заметно, как побледнели губы.
Терняев посмотрел на часы, затем отложил карандаш. Он молча поднялся, и Алина непроизвольно вздрогнула, ожидая какой-то неприятности. Но следователь всего лишь подошёл к телефону на краю стола, снял трубку и набрал короткий внутренний номер.
— Принесите нам чаю, — сказал он в трубку. Положив её на рычаг, взглянул на Алину. — Чай будете? С сахаром или без?
От этого простого, почти домашнего вопроса Алина растерялась. Она непонимающе посмотрела на следователя, словно не доверяя услышанному.
— С сахаром, пожалуйста, — тихо ответила она.
Через несколько минут в дверь постучали. Молодой сотрудник внёс поднос с чаем и молча удалился. Терняев налил чай в гранёный стакан, положил два куска сахара и, вставив стакан в металлический подстаканник с изображением Спасской башни, поставил перед Алиной. Чай был крепким, почти чёрным, от него поднимался пар.
— Пейте, пока горячий, — сказал следователь, возвращаясь на своё место с собственным стаканом. — Нам предстоит ещё много работы.
Алина осторожно обхватила пальцами горячий подстаканник. Тепло, пробивающееся сквозь металл, было первым приятным ощущением за весь этот день. Она поднесла стакан к губам и сделала глоток. Чай обжёг нёбо, но этот жар словно пробудил её от оцепенения.
Терняев тоже отпил из своего стакана и какое-то время просто сидел молча, глядя не на Алину, а куда-то мимо неё, давая ей возможность собраться с мыслями. Напряжение в комнате, не исчезнув совсем, стало менее гнетущим.
— Послушайте, Алина Петровна, — наконец произнёс он, и голос звучал неожиданно мягко. — То, что вы рассказываете, подтверждает наши худшие подозрения. Эта система действует давно и затрагивает многих влиятельных людей. Вы не единственная жертва, но вы — одна из немногих, кто решился говорить.
Он помолчал, делая ещё один глоток чая.
— Я постараюсь вас защитить, но мне нужна вся правда. Без утаек и недомолвок. Только так мы сможем добраться до корня.
Алина смотрела на него поверх стакана, в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но тут же сменилось тревогой.
— Что со мной теперь будет? — спросила она, и в этом вопросе было столько детской беспомощности, что Терняев на мгновение отвёл взгляд. — После всего, что я рассказала… Они меня найдут? Кривошеин, Александров…
Следователь отставил стакан и посмотрел ей прямо в глаза.
— Не знаю, — ответил он с неожиданной прямотой. — Я мог бы соврать, сказать, что государство вас защитит, что вам нечего бояться. Но правда в том, что эти люди влиятельны, а система бывает несовершенна.
Он снова взял карандаш, покатал его между пальцами.
— Но я обещаю сделать всё возможное, чтобы виновные в смерти вашей матери предстали перед судом. Это моё личное обещание, не просто служебный долг.
В голосе появились нотки, которых Алина не слышала раньше — что-то похожее на сдержанную, но искреннюю злость. Не на неё, а на тех, кто создал систему, превратившую юных девушек в разменную монету.
— Вы верите, что их действительно накажут? — тихо спросила Алина. — Таких, как Кривошеин? Как Александров?
Терняев помолчал, взвешивая слова.
— Думаю, некоторых — да. Тех, кого решат сделать показательным примером. Но не всех. Никогда не всех, — он говорил с горечью человека, слишком хорошо знающего механизмы власти. — Однако каждый случай, как ваш, — это камень, брошенный в стоячую воду. Рано или поздно круги разойдутся достаточно широко.
Алина кивнула. Эта суровая правда успокаивала больше, чем любые обещания защиты. Она сделала ещё один глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу.
Они сидели молча. За окном наступила полная темнота — зимний вечер окутал Москву, скрыв очертания зданий. В комнате было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали время да изредка поскрипывало перо Терняева.
Алина обхватила пальцами тёплый стакан. Этот простой жест человечности — предложенный чай — сделал ситуацию более сносной. Не решил проблем, не вернул мать, не стёр прошлого, но напомнил, что даже в этом холодном кабинете есть место для обычных человеческих проявлений.
Она смотрела, как свет лампы отражается в тёмной поверхности чая, и думала о том, что завтрашний день всё равно наступит, даже если сегодня её мир рухнул.