Еще в прошлом 1856 году только что организованное Общество Пароходства и Торговли (РОПиТ) заказало во Франции четверку больших, в полторы тысячи тонн стандартного водоизмещения железных пароходов. Один из них, как водится, назвали в мою честь, рассчитывая, что я прибуду на церемонию торжественной закладки, но из-за приснопамятных событий в Неаполе не сложилось. Тем не менее, дело спорилось, и уже в этом году первые два судна под названиями «Великий князь Константин» и «Колхида» должны были вступить в строй. В связи с чем один из содиректоров РОПиТ — отставной капитан первого ранга Аркас — почтительнейшим образом поинтересовался: не соблаговолю ли я посетить Лазурный берег и город Тулон, чтобы лично принять названный моим именем пароход?

По здравому размышлению мне было совсем не по пути, да и некогда, но не успел я ответить, как уже другой директор — коллежский советник Новосельский — прислал другое письмо, в коем зачем-то расписывал бедственное положение новорожденной компании и крайнюю нужду в современных пароходах. После чего просил не отбирать последнее.

— Ты что-нибудь понимаешь? — вопросительно посмотрел я на своего нового секретаря Бориса Павловича Мансурова — выпускника Императорского училища правоведения, занявшего эту должность по рекомендации ушедшего на повышение Головнина.

Будучи моим ровесником, он успел послужить в Сенате, Министерстве Юстиции, после чего перевелся в Морское ведомство, где сумел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны, а во время войны заведовал военными госпиталями в Крыму.

— Говоря по чести, нет, — развел тот руками.

— Да все просто, — усмехнулся случайно оказавшийся рядом Беклемишев. — Надежда Алексеевна за какой-то не вполне понятной мне надобностью пожелала купить новейший пароход. Для чего обратилась к господину Новосельскому, дескать, не уступит ли тот один из строящихся на французских верфях? Вот Николай Александрович и растерялся…

— Погоди-ка, а Надежда Алексеевна это…?

— Ваша теща, графиня Стенбок-Фермор.

— Все страньше и страньше… а на кой черт ей пароход? И почему в РОПиТе ее просто не послали?

— Ответа на первый вопрос я, признаться, дать не могу, а вот второй вполне очевиден. В России не так много людей, способных открыто сказать нет вам или членам вашей семьи.

— Твою ж маман! — сплюнул я от досады, сообразив, что без общения с дорогими родственниками не обойтись.

Как я уже говорил, графиня Стенбок-Фермор и раньше славилась своим умением вести дела. Став моей тещей, она развернулась еще больше, ухитрившись получить несколько весьма выгодных подрядов. В принципе ничего такого в этом нет, металлургических предприятий в России не так уж и много, так что без заказов ее заводы все равно бы не остались, но… как и следовало ожидать, поползли шепотки о непотизме и тому подобных вещах. И хотя лично мне на сплетни было плевать, расставить точки над i все же следовало.

— Рада, что вы нашли время меня навестить, — поприветствовала меня своим непередаваемым басом графиня. — Хотя, признаться, удивлена, что Анастасия не составила вам компанию…

— У нее слишком много дел теперь, а я ехал мимо и решил засвидетельствовать свое почтение.

— Очень мило с вашей стороны, — хмыкнула в ответ Надежда Алексеевна. — А теперь, быть может, вы перестанете нести любезную чушь и расскажете, чем на самом деле вызван ваш визит?

— Ваша проницательность делает вам честь, мадам. Да, у меня есть один вопрос, точнее даже два. Зачем вам понадобился пароход, и почему для его приобретения вы решили прикрыться моим именем?

— Боюсь, Константин, что не вполне понимаю оба ваших вопроса. Пароход мне, разумеется, не нужен. Он нужен вам с Анастасией! Что же касается прикрытия… с чего вы это взяли?

— А вот с этой минуты, дорогая теща, прошу немного подробнее. Я так понимаю, идея приобрести судно исходит от Стаси?

— Вы поразительно догадливы, ваше высочество! — не скрывая сарказма, пробасила графиня. — Коль скоро ваша супруга отправляется вместе с вами, ей понадобится место, способное заменить дом. Военные корабли не слишком подходят для этой цели, поэтому я решила подарить вам пароход. Можете не благодарить, я и так вижу, что вы рады!

— Я бы сказал: невообразимо! Осталось узнать, отчего вы решили перехватить пароход у РОПиТа?

— А у кого же еще? Сама я в пароходах ничего не понимаю, однако всем известно, что вы являетесь одним из крупнейших пайщиков этого товарищества. И совершенно очевидно, что заказывать плохое судно просто не стали бы. Вот я решила, что оно прекрасно подойдет для путешествия моей дочери!

— Гениально, бл… — с трудом смог выразить я свое восхищение. — А то, что оно нужно компании, вам, конечно, и в голову не пришло?

— Большая беда! — усмехнулась Надежда Алексеевна. — Вы и без того передали им полтора десятка трофейных пароходов. А вдобавок ко всему выбили изрядные субсидии.

— А вот это уже не ваше дело!

— Верно, — не унималась теща. — Ваши коммерческие дела меня и впрямь не касаются. Чего никак нельзя сказать о семейных…

— О чем это вы?

— Не о чем, а о ком! О своем племяннике Пете, исчезнувшем незадолго до вашей свадьбы.

— Понятия не имею, о ком вы, — немного растерявшись, брякнул я.

— Да неужели! — выразительно посмотрела на меня графиня.

— В конце концов, он ваш родственник, а не мой.

— Теперь уже и ваш. И я бы очень хотела знать, что с ним случилось?

— Да мне-то откуда знать? — развел я руками, не слишком при этом погрешив против истины. Ибо точное нахождение дальнего родственника моей жены было мне совершенно неизвестно.

Что любопытно, он и впрямь состоял в дальнем родстве с графиней Стенбок-Фермор, но вот настоящая его фамилия была Собакин. Ничего удивительного в этом нет, ибо Яковлевым прадед Надежды Алексеевны стал именоваться одновременно с получением дворянства, которое было даровано известному предпринимателю Савве Яковлевичу Собакину императрицей Екатериной Великой. В отличие от богатых родственников эта ветвь семейства прозябала в бедности, пока промышлявший мелкой торговлей отец Пети не познакомился с отставным ротмистром кавалергардского полка Саввой Алексеевичем Яковлевым.

Устроившись к наследнику богатейшего состояния на службу, он довольно быстро сумел втереться к нему в доверие и стал понемногу обкрадывать дальнего родственника. Благодаря разгульному образу жизни хозяина это оказалось совсем не сложно, и со временем ушлый управляющий наверняка нажил бы себе изрядное состояние, но к несчастью, во время очередного запоя отставной ротмистр пустил себе пулю в лоб.

Для отца Пети это стало настоящей катастрофой. Присланный отцом покойного гуляки поверенный в делах быстро обнаружил недостачу и, хотя вину управляющего доказать не удалось, доходного места он все-таки лишился. Правда на руках у него остались кое-какие документы, и вот тогда в голову мошенника пришла гениальная мысль, а что, если… Так петербургский мещанин Петр Собакин превратился в Петю Яковлева — молодого человека из провинции. Плод любви беспутного ротмистра и обманутой им барышни.

Как ни странно, расчет оказался верен. Вместо того чтобы указать незаконнорожденному отпрыску гулящего братца на дверь, уже тогда славившаяся своей оригинальностью графиня отчего-то поверила в искренность россказней «племянника», отплатила ему учебу за границей, оказала протекцию при приеме на службу и даже принимала в своем доме, как дальнего родственника.

И все было бы хорошо, если бы молодой человек не нахватался во время учебы радикальных идей. В сущности, ничего удивительного в том не было, ведь как говорится «кто смолоду не был революционером, у того нет сердца». Но испытавший несмотря на свой юный возраст немало унижений и других превратностей судьбы Петя всерьез мечтал посвятить себя делу свободы и хотел даже присоединиться к отрядам Гарибальди, как вдруг случилась очередная революция в Неаполе…

Гибель кумира показалась ему катастрофой. И виноват в этом был никто иной как великий князь Константин. Дело было за малым, вернуться в Россию и отомстить. Но для такого серьезного дела были нужны помощники, и он стал вращаться в самых разных кругах петербургского общества. Среди его знакомых появились студенты, молодые мастеровые и приказчики, а также офицеры и аристократы. Привыкший жить во лжи Петр не ограничивал себя ни малейшими моральными рамками, без стеснения представляясь бежавшим с каторги революционером, сыном Герцена и Бог знает кем еще, пока не попал в поле зрения Беклемишева.

Арест он помнил смутно. На пустынной в вечерний час улице к нему подошел прилично одетый господин и попросил огонька. Курить в публичных местах в последнее время стало модным и даже служило маркером некой оппозиционности. Поэтому Петя, не раздумывая, полез в карман за спичками, а потом ему зажали нос смоченным в эфире платком.

— Что ж с тобой делать? — покачал головой Беклемишев, разглядывая пришедшего в себя молодого человека.

— Как вы смеете? — пролепетал Петя, с трудом ворочая языком после наркоза. — За что меня арестовали? Я буду жаловаться!

— За мошенничество, конечно, — усмехнулся жандарм. — Выдавать себя за другого человека, знаешь ли, противозаконно!

— Но я…

— Вот что, Собакин, — в голосе полковника лязгнул металл. — Каторгу ты себе уже заработал. Единственная причина, по которой я до сих пор не отправил тебя в суд, это мое глубочайшее почтение к семейству ее сиятельства Стенбок-Фермор.

— Или к августейшему жениху, — буркнул начавший понемногу приходить в себя Петя.

— И это тоже, — ничуть не смутился жандарм. — Поэтому выбор у тебя откровенно невелик. Либо ты прямо сейчас забудешь о знакомстве с ними и отправишься в солдаты. Либо навсегда останешься в этой камере.

— Как граф Монте-Кристо?

— Как секретный арестант. У нас, знаешь ли, не Европа, так что аббата Фариа в соседней камере тоже не будет. И земля вокруг — сплошной камень. Хрен ты ее продолбишь!

— Солдатчина ничуть не лучше каторги, — искоса посмотрел на него Петя. — Только длится двадцать пять лет. А за фальшивую личину больше десяти не дадут… Может, все-таки по закону?

— Можно и по закону. Например, по уставу Петра Великого если арестант вздумает бежать, часовой обязан в него стрелять.

— Сволочи! Сатрапы! Палачи!

— Ты мошенник и сын мошенника. Кстати, папеньку твоего мы тоже арестовали. Будешь кочевряжиться, ему, это я могу твердо обещать, очень не поздоровится! А что до срока службы, могу сказать по секрету — скоро начнется реформа. Вместо рекрутчины введут всеобщую воинскую повинность, а срок будет года три, не более. Ты к тому времени скорей всего уже отслужишь. Ну так что?

— Согласен.

— Вот и славно. Кстати, не хочу тебя пугать, но если ты об этом нашем разговоре хоть кому-нибудь, включая попа на исповеди, расскажешь…

— Понял, не дурак.

— А раз не дурак, бери перо с бумагой и пиши Надежде Алексеевне прощальное письмо. Дескать, так и так, вынужден уехать, не поминайте лихом.

Сенсационное известие о том, что великий князь Константин — фактически второй человек в государстве — оставляет Петербург, чтобы отправиться на самый край обитаемого мира, всколыхнуло не только столицу, но, пожалуй, и всю империю.

Высшее общество сразу же разделилось на две неравные фракции. Первая и, замечу, наиболее многочисленная откровенно радовалась моему отъезду, считая назначение наместником чем-то вроде опалы. В другую вошли сторонники реформ, прекрасно отдающие себе отчет в том, что с моим отбытием их позиции серьезно ослабнут.

А вот среди людей более низкого ранга нашлось немало таких, кто увидел в этой экспедиции «возможность». Моряки справедливо полагали, что корабли рано или поздно вернутся в родную гавань, а их команды получат соответствующие заслугам награды, что в итоге весьма плодотворно скажется на карьере.

Предприниматели надеялись, что рядом с таким человеком как я найдется возможность увеличить свои капиталы. И даже среди крестьян нашлось немало тех, кто готов был завербоваться ко мне в команду, чтобы оказаться как можно дальше от центральной власти, чиновников, помещиков и городовых.

В общей сложности в экспедиции должны были принять участие полдюжины парусно-винтовых фрегатов с корветами и еще, как минимум, столько же коммерческих пароходов, что автоматически превращало ее в самое масштабное предприятие со времен начала российского освоения Дальнего Востока и Америки.

Дата отправления окончательно назначена на конец апреля, а пока корабли и люди готовились к беспрецедентному плаванию, в высоких кабинетах не прекращались бесконечные заседания.

Оправившееся от первого шока руководство РАК во главе с Политковским прилагало отчаянные усилия, чтобы сохранить сложившееся положение дел. Я же, в свою очередь, после тщательного ознакомления как с документами, так и с личными отчетами своих подчиненных, благо почти все служившие на Аляске и Камчатке офицеры числились по флоту, все больше приходил к выводу о необходимости кардинальных перемен.

Причем не только на Аляске. Дела на дальневосточных рубежах империи обстояли, мягко говоря, не самым лучшим образом. Практически лишенные населения обширные территории, огромные, но, к сожалению, все еще не разведанные богатства недр, не имеющая защиты протяженная береговая линия. И со всем этим нужно было что-то делать.

Но для того, чтобы совершить все необходимые преобразования, мне требовались поистине неограниченные полномочия, предоставить которые мог только один человек — царь. Без них не следовало даже начинать. И вскоре такой разговор у нас состоялся.

— Ты все еще хочешь отправиться туда? — озабоченно посмотрел на меня Александр.

— Ты ведь знаешь, пасовать перед трудностями не в моих правилах.

— Да ты упрям. А я уже почти сожалею, что согласился отпустить тебя, — признался брат. — Ты очень нужен мне здесь.

— Не переживай, я довольно скоро вернусь.

— Уверен?

— Конечно. Правда, мне кое-что понадобится.

— Говори. Ты получишь все, что только в человеческих силах…

— Мне нужна абсолютная власть в тамошних землях.

— Но ведь ты и так будешь наместником, — удивился брат. — Под твоим началом будут все дислоцированные на Дальнем Востоке войска и вообще….

— Это, разумеется, прекрасно, хотя сомневаюсь, что все эти силы составят хотя бы одну счетную дивизию. Но дело в другом, мне нужно право заключать и расторгать международные договоры. Те, разумеется, что непосредственно касаются тамошних земель. Причем не только с туземными государствами вроде Китая, Японии или Гавайи, но с Северо-Американскими штатами, Компанией Гудзонова Залива или Великобританией.

— Горчаков будет против, — задумчиво заметил император.

— Далее, мне почти наверняка придется изменять или даже вовсе дезавуировать принятые предыдущими правительствами законы, — продолжил излагать свою мысль я. — Речь опять-таки о тех, что касаются управления этим краем и взаимоотношений с туземцами.

— Но зачем? — искренне удивился Александр.

— Затем, что, находясь в Петербурге, мы просто не можем представить себе всего, что происходит на наших дальних рубежах. Поэтому сразу по прибытию мне придется действовать, не оглядываясь при этом на столичную бюрократию.

— Знаешь, попроси меня о таком кто-нибудь другой, — нахмурился брат, который, как и всякий абсолютный монарх, совершенно не желал делиться с кем-нибудь властью, — я бы его и слушать не стал. А как долго, по твоему мнению, должен будет действовать подобный порядок?

— Как минимум до той поры, пока на Дальний Восток не проведут телеграф.

— Ну, это немного, — облегченно вздохнул Саша. — Полагаю, это возможно. По крайней мере, в Восточной части Сибирского генерал-губернаторства и Аляске. Кстати, а почему ты столь настойчиво уклоняешься от обсуждения дел Российско-Американской компании?

— А что ее обсуждать? Саша, пойми меня правильно. РАК в существующем виде не более чем синекура для окопавшихся в ее правлении чиновников. Да, они ведут какую-то деятельность и даже зарабатывают прибыль, но это, поверь мне, совершеннейший мизер на фоне тех богатств, которые оказались в их руках.

— Знаешь, Костя, — задумчиво заметил брат. — Мне тут недавно, как бы невзначай, предложили подумать… только подумать…

— О продаже наших владений в Америке?

— Да. А как ты… хотя понимаю, к тебе тоже приходили с подобными предложениями.

— Конечно.

— И что ты обо всем этом думаешь?

— Что эта идея, по меньшей мере, преждевременна.

— Вот как? Послушай, тебе ведь известно, что там есть золото? Скажи, пожалуйста, сможем ли мы защитить наши владения, если какая-нибудь великая держава пожелает вдруг их отнять?

— «Какая-нибудь великая держава»? — процитировал я брата. — Послушай, есть всего два государства, способных сделать это. Северо-Американские штаты и Великобритания. Но все дело в том, что ни одна, ни другая делать этого не станут.

— Почему?

— Понимаешь, в чем дело. Они не столько хотят отобрать у нас эту территорию, сколько опасаются, что это сделает другой. Англичане боятся, что Канада окажется в тисках между владений их бывшей колонии. Американцы же не желают приращения земель бывшей метрополии.

— Ты полагаешь, что эта вражда поможет нам удержать Аляску?

— Ну не только. Если Британия решится на агрессию, мы всегда сможем уязвить ее в другом месте.

— А Штаты?

— А этим господам, поверь мне, в ближайшее время будет не до того. У них вот-вот начнется Гражданская война между Севером и Югом.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Так что ближайшее время на этот счет можно не беспокоиться. Вопрос лишь в том, как мы распорядимся этим временем?

— И что же ты предлагаешь?

— Для начала нужно приступить к освоению Приморья. Там довольно-таки недурной климат, так что полагаю, наши крестьяне вполне сумеют к нему приспособиться. Переселенцев сначала будем завозить морем, надо будет и по рекам маршрут сухопутный организовать, чтобы не сами люди тащились без помощи и поддержки, а организовать своего рода дальневосточный экспресс, затем уже построим и настоящую железную дорогу. Да, понятно, чугунка через всю Сибирь — это дело не ближайших лет и даже десятилетий, но к концу века эту проблему так или иначе придется решать. Иначе мы потеряем не только Аляску, с чем еще можно смириться, но и Дальний Восток. А вот это уже будет катастрофой!

— Бог мой, но это же потребует совершенно немыслимых средств!

— На самом деле не таких уж и больших. К тому же, при правильном хозяйствовании эти владения скоро смогут не только обеспечивать сами себя, но и приносить кое-какую прибыль. А потом, кто знает, может быть именно там, на берегах Великого океана и находится будущее нашего государства?

— Ну, это ты, брат, хватил, — засмеялся император.

Я же в ответ лишь пожал плечами и улыбнулся. Ведь по большому счету только что переиграл всех своих противников на их же поле. Пусть Политковский и иже с ним пытаются связать мне руки решениями профильных комитетов или даже Сената с Государственным советом. Имея такие полномочия, любое из них можно отменить. Что ж, первый удачный залп будущей войны уже сделан. И прогремел он здесь, на берегах Невы!