Дайте мне ровно столько информации, чтобы я мог убедительно солгать.

Вопрос Ферми — «Где все?» — находит отклик, потому что он противопоставляет два простых наблюдения. Во-первых, Галактика достаточно стара, чтобы разумная жизнь могла возникнуть давным-давно. Во-вторых, несмотря на заявления о летающих тарелках, мы не видим никаких признаков артефактов разумной жизни — ни инопланетных космических кораблей, ни самовоспроизводящихся зондов, ни проектов астроинженерии. Однако, когда мы разбираем это второе наблюдение, мы обнаруживаем в нем различные допущения. Например, мы молчаливо предполагаем, что единственный способ исследовать Галактику — это «грубая сила» с применением флотов космических кораблей или самовоспроизводящихся зондов. Возможно, у ВЦ (внеземных цивилизаций) есть более тонкие способы сбора информации?

Майк Лэмптон, ученый[259] из Лаборатории космических наук Калифорнийского университета в Беркли, отмечает, что, моделируя галактические исследования с помощью космических кораблей, мы выдаем образ мышления «Земля–2000»: физическое исследование может иметь смысл для земных физиков в 2000 году, но будет ли оно иметь смысл для физиков ВЦ? Разве у инопланетных физиков не будет других вариантов, тем более что они изучают свой предмет миллионы лет и, таким образом, будут понимать о Природе гораздо больше, чем наши физики? (Ну, на это остается надеяться — но см. обсуждение в предыдущем Решении. Обратите внимание, что когда здесь пишется «2000», следует понимать, что можно добавить или отнять несколько десятилетий. Галактическая колонизация с помощью зондов обсуждалась в 1960-х годах, и она обсуждается, пока я пишу эту книгу. Несколько лет в ту или иную сторону не имеют значения; все это физика «Земли–2000».)

Физики довольно широко признают, что физика «Земли–2000» неполна. Как описано ранее, стандартная модель физики элементарных частиц и стандартная модель космологии могут служить данью уважения человеческому интеллекту, но они покоятся на несовместимых основаниях и не могут описать 96% массы-энергии Вселенной. Выход за рамки этих моделей представляет собой глубокую проблему для физиков «Земли–2000», но они могут не быть проблемой для физиков «Трантора–20000». И решение этих фундаментальных загадок физики вполне может открыть новые пути для исследования Вселенной.

Лэмптон указывает, что информация становится все более важной в нашем обществе. Мы добываем больше данных и меньше угля. По мере развития технологий потребность в перемещении товаров или людей будет уменьшаться. (Хотите сочную джаботикабу?[260] Не нужно везти ее из Южной Америки. Просто напечатайте ее дома.) То же самое относится и к космическим путешествиям. Исследовать Марс с помощью телеприсутствия уже безопаснее, дешевле и практичнее, чем пытаться отправить пилотируемые корабли. Мы можем даже заниматься наукой на расстоянии. Например, если бы марсоход обнаружил инопланетную микробную жизнь, скрывающуюся под песками Марса, нам не нужно было бы отправлять астронавтов[261] для исследования: секвенаторы генома внутри марсохода могли бы передать генетическую информацию на Землю, и мы могли бы реконструировать форму жизни в лабораториях с помощью биологических принтеров. Если мы можем рассматривать возможность изучения Вселенной на расстоянии, используя физику «Земли–2000», то, безусловно, любое древнее общество, ориентированное на информацию, могло бы делать то же самое, только гораздо эффективнее.

Таким образом, взгляд Лэмптона на парадокс Ферми заключается в том, что все технологически развитые общества в конечном итоге проходят переходный период: допереходные общества мотивированы колонизацией, завоеваниями и торговлей; постпереходные общества движимы информацией. Постпереходному обществу не нужно «быть там», если оно обладает полным, но удаленным знанием о «там». Когда индивидуум из постпереходного общества действительно захочет посетить «там», ему достаточно просто построить локальную симуляцию. Если такой общественный переход происходит в короткие сроки по сравнению со сроками колонизации — а если экстраполировать текущие тенденции здесь, на Земле, это кажется вероятным, — то парадокс исчезает.

Я не полностью убежден. Я не совсем уверен, что развитие информационных технологий было важнее, чем развитие транспортных технологий. Я был одним из первых пользователей Сети, у меня множество устройств, подключенных к Интернету, и мне трудно вспомнить время, когда я не был постоянно онлайн — но правда в том, что я прекрасно обходился без Интернета. Тогда я был так же продуктивен, как и сейчас. (Айзек Азимов написал более 500 книг, многие из которых — научно-популярные. Он писал их на пишущей машинке. Был бы он более продуктивен, если бы имел доступ к Google? У Чарльза Диккенса не было даже пишущей машинки. Написал бы он больше романов, если бы имел доступ к нашим технологиям вырезания, вставки и проверки орфографии? Сомневаюсь.) Мы имели доступ к коммуникационным технологиям со скоростью света примерно с того времени, как королева Виктория взошла на трон: Кук и Уитстон запатентовали систему электрического телеграфа в мае 1837 года. Разве достижения с тех пор не были просто способами отправки более насыщенных видов открыток? Однако достижения в области транспорта действительно изменили ситуацию; они дали мне образ жизни, о котором мои предки и мечтать не могли. Конечно, здесь я могу проявлять симптомы луддизма позднего возраста; люди моложе и умнее меня, безусловно, считают достижения в области информационных технологий и стирание граней между реальным и виртуальным как неизбежными, так и глубоко преобразующими — так что, возможно, этот подход действительно начинает решать парадокс.

Обратите внимание, что переход, о котором говорит Лэмптон, по сути мгновенен в астрономических масштабах времени, но это не изменение по сути: постпереходное общество может иметь иные мотивы, чем его допереходный предшественник, но его сущность не изменится. Авторы следующего набора Решений утверждают, что технологические общества неизбежно претерпевают совершенно иной тип перехода.