…Я изучил язык иного мира.

Людвиг Витгенштейн однажды знаменито заметил, что «если бы лев мог говорить, мы бы его не поняли». Легко увидеть рассуждения философа: львы должны воспринимать мир способами, совершенно чуждыми нам. Они обладают влечениями, чувствами и способностями, которых у нас нет. С другой стороны, утверждение совершенно неверно. Если бы лев говорил по-английски, то, предположительно, англоговорящие могли бы его понять — но разум этого льва больше не был бы разумом льва. Лев больше не был бы львом. Люди говорят; львы — нет.[384]

Многие будут утверждать, что люди уникальны тем, что являются единственным видом в истории Земли, использовавшим язык. Если язык развился только у одного из примерно 50 миллиардов видов, когда-либо существовавших, то, возможно, вероятность развития языка мала. Возможно, он развился у людей просто по чистой случайности — случайное сочетание нескольких маловероятных физических и когнитивных адаптаций. Мы уникальны на Земле, и мы можем быть уникальны в Галактике: возможно, люди — единственные существа, которые могут говорить. А поскольку язык открывает так много возможностей — так много из того, что мы делаем индивидуально и социально, иначе бы не произошло — существа без языка, безусловно, были бы неспособны построить радиотелескопы. Независимо от того, насколько умными могли бы быть эти существа, если бы у них не было языка,[385] мы бы не услышали от них.

Может ли это объяснить парадокс Ферми — только на Земле вид научился говорить?

Пытаясь ответить на этот вопрос, мы должны сначала рассмотреть, действительно ли наш вид — единственный, обладающий языком. В конце концов, некоторые птицы общаются с помощью сложных песен; пчелы общаются с помощью танца; дельфины общаются с помощью свистов, щебетаний и щелчков. Возможно, все животные обладают врожденными языковыми способностями в большей или меньшей степени? Одна из трудностей при рассмотрении этого вопроса — наше собственное использование языка: мы, кажется, вынуждены антропоморфизировать. Даже описывая неодушевленные предметы, мы антропоморфизируем: гены «эгоистичны», машина «ведет себя странно», моя шахматная программа «придумывает» лучший ход. Конечно, нет ничего плохого в использовании метафоры — приписывание интенциональности неодушевленным объектам позволяет нам быстро передать соответствующую мысль — но иногда мы можем забыть, что антропоморфные утверждения не обязательно описывают то, что происходит на самом деле. Мы должны быть осторожны, описывая действия животного с точки зрения наших собственных сознательных мыслей и мотивов. Когда мы описываем животное как передающее какое-то слово или идею — фактически, когда мы говорим, что животное «говорит» — мы можем ошибаться.

Вот всего один пример, когда первоначальная интерпретация событий может быть неверной. Некоторые виды сусликов, живущих на открытой местности, страдают от двух основных хищников: ястребы, полагаясь на скорость, атакуют с воздуха, а барсуки, полагаясь на скрытность, атакуют с земли. Когда суслик замечает хищника, он выбирает (вот антропоморфное использование!) одну из двух защитных стратегий. Если он замечает барсука, суслик отступает к входу в свою нору и сохраняет вертикальное положение. Барсук, увидев это положение, знает, что суслик его заметил, и, таким образом, атака была бы пустой тратой времени и энергии. Если суслик замечает ястреба, он бежит со всех ног к ближайшему укрытию. Суслики также издают два разных тревожных звука. Если они замечают барсука, они издают грубый трескучий звук; если они замечают ястреба, они издают высокий свист. Другие суслики поблизости реагируют, когда слышат звуки, отступая в свои норы, когда слышат тревогу барсука, или бегут в укрытие, когда слышат тревогу ястреба. Первоначальное и вполне естественное побуждение — думать, что суслики разговаривают друг с другом, что они говорят, по сути: «Осторожно, здесь барсук; лучше отправляйся домой» или «О-о, ястреб; убирайся отсюда!» Но так ли это?

Как ясно показывают его действия при обнаружении хищника, любой отдельный суслик заинтересован в спасении собственной шкуры. Действительно, теория эволюции говорит нам, что так и должно быть: суслика нисколько не волнует судьба его знакомых. Но если тревожные сигналы сусликов несут семантическую информацию — если они кричат «барсук!» или «ястреб!» на сусличьем языке — мы сталкиваемся с парадоксом. Отбор будет благоприятствовать тем сусликам, которые молчат, тихонько уходят и позволяют съесть других лохов; быть некричащим в группе кричащих селективно выгодно, и суслик передает свои гены. Однако вскоре вы получаете сообщество молчаливых сусликов. Откуда берется инстинкт кричать?

Поведение сусликов имеет смысл только в том случае, если их крики не передают семантической информации. Рассмотрим «ястребиную тревогу» суслика. Во-первых, это высокий свист, который, как показали эксперименты, ястребам трудно локализовать. Таким образом, суслик мало что раскрывает о своем положении ястребу. Во-вторых, бегство в укрытие в одиночку делает суслика заметным; гораздо лучше быть одним из группы сусликов, которые мечутся вокруг, потому что шансы быть выбранным ястребом уменьшаются. Аналогично, суслики, которые бегут в укрытие, когда слышат высокий свист, с меньшей вероятностью будут съедены ястребом, чем суслики, которые стоят на месте. Таким образом, отбор будет благоприятствовать сусликам, которые кричат, когда видят ястреба, а также тем, которые бегут в укрытие, когда слышат высокий свист. Когда мы, люди, смотрим на ситуацию, мы интерпретируем ее как обмен информацией между сусликами. Но это не то, что происходит. Поведение — это просто черта, передаваемая из поколения в поколение, потому что она эффективна. Сусликам даже не нужно осознавать друг друга, чтобы такой тип поведения развился. Нет слов; нет языка; просто силы эволюции.

Животные, безусловно, общаются. Но так же поступают и бактерии. Даже клетки общаются. Однако общение — это не то же самое, что язык. Несмотря на годы исследований, нет никаких доказательств того, что какое-либо существо — даже бонобо, шимпанзе или дельфин — обладает системой общения, которая может делать все то, что может делать человеческий язык. Люди могут ссылаться на абстрактные понятия; на объекты в своей среде; на события, которые произошли в прошлом и которые произойдут или могли бы произойти в будущем. Люди могут комбинировать небольшие значащие элементы в более крупные значащие элементы, и они могут запоминать сотни тысяч понятий и сопоставлять их с конкретными комбинациями голосовых паттернов. Люди могут производить бесконечную комбинацию значений из систематической грамматики. Только люди обладают такого рода символической логикой.

Ничто из этого не означает, что, поскольку только люди обладают языком, мы каким-то образом «лучше». Птицы могут выполнять навигационные подвиги, которые ни один человек не может повторить без вспомогательных средств. Некоторые морские животные могут, в отличие от людей, чувствовать электрические токи. Собаки могут слышать звуки за пределами нашего восприятия и чувствовать запахи, к которым наши носы мертвы. Летучие мыши используют невероятную систему эхолокации. Известно, что лошади улавливают сигналы, которые люди полностью пропускают. И так далее. У каждого вида есть способности, выкованные эволюцией, которые позволяют им добывать пропитание в мире, которому все равно, выживут они или нет. Это разнообразие замечательно, и его следует ценить. Высокомерно измерять способности животных с точки зрения наших возможностей. Определение других видов с точки зрения того, насколько хорошо или плохо они используют человеческие черты, — значит унижать эти виды.

Тем не менее, только люди обладают языком. И язык открыл нам мир. Язык поистине замечателен. Хорошо образованный человек, тот тип человека, который будет читать эту книгу, знает около 75 000 слов. Это означает, что вы, Дорогой Читатель, должны были в юности выучить в среднем одно слово в час в течение 13 лет (предполагая 8 часов в день на сон). Произнося слова вслух, вы выполняете механические движения высочайшей сложности: вы должны координировать и регулировать движения различных органов с точностью до доли миллиметра и соблюдать временные интервалы с точностью до десятых долей секунды. Когда вы слушаете речь другого человека, ваш мозг постигает информацию с впечатляющей скоростью. Удивительно во всем этом то, что работа со сложностями производства речи, понимания речи, грамматики, которая позволяет произносить бесконечное число различных предложений, — все это так… ну, легко. Если я попрошу вас умножить 267 на 384 в уме, ваше лицо исказится от сосредоточенности. Но речь просто происходит. Как мы развили эту почти чудесную способность?

Вопрос о происхождении языка, безусловно, один из самых сложных в науке, не в последнюю очередь потому, что соответствующие наблюдательные данные так ограничены. Голоса не оставляют ископаемых. Окаменелые черепа не говорят нам, на что были способны мозги, которые они когда-то вмещали. Практически единственное веское доказательство — это анатомия голосового тракта; современные звуки речи не могли быть изданы существами, жившими более 100 000 лет назад. (Анализ окаменелой подъязычной кости неандертальца,[386] структуры, поддерживающей корень языка и чье положение имеет решающее значение для сложной вокализации, предполагает, что неандертальцы могли иметь физическую способность к речи — хотя вопрос о том, могли ли они общаться так, как мы, остается неопределенным.) Язык вполне мог начаться раньше, но он по необходимости использовал бы ограниченный диапазон звуков.

Столкнувшись с этими трудностями, ученые предложили множество различных теорий для объяснения происхождения языка и того, как люди пришли к обладанию этим удивительным достоянием. Возможно, наиболее влиятельный подход к этому вопросу принадлежит философу и лингвисту Ноаму Хомскому,[387] который утверждает, что язык врожденный. Ребенку не нужно учить язык; скорее, язык растет в сознании ребенка. Другими словами, ребенок генетически запрограммирован с помощью плана — набора правил обработки и простых процедур, которые делают овладение языком неизбежным. Все мы обладаем «языковым органом» — не чем-то, что хирург может вырезать ножом, а набором связей в мозгу, посвященных языку так же, как части мозга посвящены зрению. С этой точки зрения, овладение языком происходит с ребенком во многом так же, как волосы на теле внезапно начинают расти у подростка в период полового созревания; это часть взросления. Язык — часть нашего генетического наследия.

Хотя идеи Хомского подвергались нападкам со стороны приверженцев стандартной модели социальных наук (которые утверждают, что человеческие практики в социальной группе формируются культурой группы), лингвистов (которые предложили множество конкурирующих моделей эволюции человеческого языка) и компьютерных ученых (которые используют совершенно иной подход к изучению языка), его теория определяла рамки дебатов на протяжении нескольких десятилетий и действительно затрагивает несколько загадок, касающихся овладения языком.

Одна из загадок заключается в том, что, как уже упоминалось, язык — это бесконечная система: можно построить бесконечное число предложений из конечного числа слов. Если бы я произнес это предложение вслух, то с большой долей вероятности я был бы первым человеком за всю историю Вселенной, произнесшим именно это сочетание слов в именно этом порядке; это уникальная комбинация. Чтобы справиться с этим бесконечным множеством, мозг должен следовать правилам, а не обращаться к хранилищу ответов. А если учесть, что слышит ребенок, когда с ним разговаривают родители, братья и сестры — просто последовательность звуков, включая бессмысленные «эм», «ага» и «ку-ку», перемежающиеся с плохо сформулированными и неполными предложениями, которые мы все неизбежно произносим, — то удивительно, что дети так быстро развивают и используют сложные грамматики, и все это без обучения и часто без обратной связи от взрослых об ошибках, которые они делают. (Следует отметить, что грамматика в этом смысле относится к структуре языка, а не к тривиальным правилам, которые пытаются навязать педанты. Грамматика — это основные паттерны языка, а не споры о том, как правильно: «смело идти» или «идти смело».) Однако, если дети изначально оснащены устройством овладения языком (language acquisition device — LAD), которое позволяет им извлекать соответствующие синтаксические паттерны из тарабарщины, обрушивающейся на их уши, то загадка исчезает. Вместо того чтобы иметь одно устройство для албанского, другое для баскского и еще одно для чешского, существует только одно LAD, общее для всего человечества. Любой ребенок — при условии, что он или она получает достаточные стимулы для запуска LAD в правильном возрасте — может научиться говорить на любом языке. Стимул даже не обязательно должен быть слуховым. Если в правильном возрасте они познакомятся с языком жестов, слышащие дети глухих родителей могут овладеть языком жестов.

Если он существует, то работа человеческого LAD может быть аналогична врожденному устройству визуального овладения (visual acquisition device — VAD) многих животных. Ученые проводили эксперименты на котятах, завязывая им глаза сразу после рождения. Если повязку снять в любое время до первых 8 недель, нормальное развитие зрительной системы котенка возобновляется, и взрослая кошка будет видеть нормально. Если повязка остается на глазах дольше 8 недель, кошка получит необратимые нарушения зрения. По-видимому, существует критический период, в течение которого VAD должен получать внешние зрительные стимулы для установления соответствующих нейронных связей в определенных заранее запрограммированных участках мозга котенка. Если связи не установлены в этот период, шанс развить полностью функционирующую зрительную систему теряется. Другие части мозга не могут выступать в качестве дублеров зрительной системы. Тот же эффект наблюдался в тех трагических случаях, когда детям в критический период до полового созревания не предоставлялся языковой ввод: их способность говорить грамматически правильно серьезно нарушается. Существование критического периода для овладения языком не обязательно является загадочным: это, предположительно, просто часть того же генетически контролируемого процесса созревания, который заставляет исчезать наш сосательный рефлекс, прорезываться молочные зубы и все другие изменения, происходящие с человеческим телом. С эволюционной точки зрения имело бы смысл, чтобы LAD включался рано, так как таким образом у нас есть максимальное время, чтобы пользоваться значительными преимуществами языка. Также имело бы смысл, чтобы LAD отключался, когда его работа выполнена, поскольку поддержание такого устройства, предположительно, повлекло бы за собой значительные затраты с точки зрения энергетических потребностей.

Хотя разные языки различаются в деталях, языку присуща универсальность. Именно эти универсальные принципы, по мнению Хомского и его последователей, являются врожденными. Когда ребенок осваивает язык, процесс следует внутреннему, предопределенному курсу. Ребенок, осваивающий голландский язык, настроит параметры этой предопределенной системы одним образом; ребенок, осваивающий английский, настроит параметры другим образом; а ребенок, осваивающий французский, настроит параметры системы еще одним образом. Но основополагающие принципы одинаковы. Используя аналогию с программным обеспечением, овладение языком больше похоже на макрос с аргументами — по одному аргументу для каждого языка. (Словарь, конечно, необходимо выучить: если бы отдельные слова были врожденными, то неологизм вроде «пульсар» должен был бы ассимилироваться в генофонде, прежде чем астрономы смогли бы его использовать! Культурная эволюция двигалась бы с той же ледниковой скоростью, что и генетическая эволюция. Определенные грамматические конструкции также необходимо выучить. Например, хотя существует правило для образования правильного прошедшего времени английского глагола — а именно, добавить –ed — прошедшее время неправильных глаголов необходимо выучить в каждом конкретном случае.)

Клинические данные, по крайней мере, согласуются с представлением о том, что язык является врожденным. У некоторых несчастных пациентов травма или болезнь повреждают определенные участки мозга — участки, которые, по-видимому, отвечают за обработку языка. Последствия могут быть удручающими.

Например, пациентам, у которых повреждена область Вернике, трудно понимать речь, происходящую вокруг них. Что еще более странно, они страдают афазией Вернике: их собственная речь быстрая, беглая, наполнена грамматически правильными фразами, но их высказывания содержат мало или совсем не содержат смысла. Они часто заменяют одно слово другим и придумывают новые слова; когда их просят назвать предметы, они называют семантически связанные слова или слова, искажающие звучание правильного слова. Записи их речи могут быть тревожным чтением — как чтение бреда психотика. С другой стороны, пациенты с повреждением области Брока страдают афазией Брока — речь медленная, прерывистая и неграмматичная. Они часто могут понимать речь, происходящую вокруг них, или, по крайней мере, делать обоснованные предположения о значении речи благодаря своим предварительным знаниям о мире и встроенной избыточности речи. (Эти страдальцы могут понять такое предложение, как «кошка преследовала мышь», потому что они знают, что кошки преследуют мышей.) Пациенты, у которых повреждена связь между областями Вернике и Брока, страдают формой афазии, которая делает их неспособными повторять предложения. Еще хуже афазия, поражающая пациентов, у которых области Вернике и Брока, а также связь между ними, не повреждены, но изолированы от остальной коры головного мозга. Пациенты могут повторять то, что слышат, но не понимают, что говорят; они никогда не начинают разговор. В других случаях повреждение определенных частей мозга — часто в результате инсульта — вызывает удивительно специфические языковые проблемы. Некоторые афазики могут распознавать цвета, но не называть их; другие не могут называть продукты питания, хотя знают, что им нравится есть; другие без труда одеваются, но не могут назвать предметы одежды. В настоящее время нейробиологи все еще не могут составить карту мозга и выделить различные области как отвечающие за разные аспекты языка. Однако есть свидетельства того, что язык локализован. И хотя сама по себе локализация не означает, что язык является врожденным, для некоторых исследователей это наводит на мысль о наличии языкового органа.

Если у нас действительно есть врожденная языковая способность, возникает очевидный вопрос: как мы получили такой сложный и запутанный орган? Ответ столь же очевиден: он развился путем естественного отбора наследственных вариаций.[388]

Если не прибегать к вмешательству создателя, естественный отбор — единственный известный процесс, способный порождать такие чудесные структуры. Критики утверждали, что если наш языковой орган является результатом эволюции, то мы должны видеть его следы у обезьян. В конце концов, мы потомки обезьян, не так ли? Ну, нет, не так. Люди и обезьяны связаны общим предком, который, возможно, жил еще 7 миллионов лет назад. Вполне возможно, что LAD развился когда-то за последние 7 миллионов лет, так что он не является общим с эволюционной ветвью, ведущей к современным обезьянам. Действительно, некоторые ученые предположили, что разум ранних современных людей около 100 000 лет назад содержал несколько отдельных «модулей»: модуль для языка, модуль для технического интеллекта, модуль для социального интеллекта, модуль для естественной истории и так далее. Возможно, эти изолированные модули начали взаимодействовать только 50 000 лет назад; и только тогда люди смогли собираться в группы и обсуждать, например, достоинства новой конструкции инструмента для охоты. Только тогда мы стали полностью людьми.

Членораздельная речь жизненно важна для успеха нашего вида. Не лишено оснований предположение, что ни один вид не может развить способность путешествовать или общаться на межзвездных расстояниях, если у него отсутствует какой-либо столь же сложный метод коммуникации. И все же, в случае эволюции человеческой речи, мы, кажется, вынуждены заключить, что членораздельная речь является результатом серии случайных изменений окружающей среды и эволюционных реакций; это была просто удача. Рассмотрим, например, что произошло с телами наших предков: они претерпели реструктуризацию диафрагмы, гортани, губ, носовых ходов, ротовой полости и языка, все из которых были жизненно важны для развития членораздельной речи, но ни одно из которых не произошло для того, чтобы развилась речь. Изменения в этих органах изначально были совершенно не связаны со способностью к речи; это были небольшие изменения, которые приносили немедленные селективные преимущества. По крайней мере, одно из изменений — расположение гортани глубоко в горле — кажется странным. Низкое расположение гортани в горле дает языку достаточно места для движения и произнесения большого количества гласных звуков, но любая пища и питье, которые мы глотаем, должны проходить над трахеей: удушье становится вполне реальной возможностью. Преимущества велики, но и издержки тоже. Если бы пленка жизни была перемотана, возможно, люди не развили бы язык.

На Земле из 50 миллиардов видов, которые существовали, только люди обладают языком. Язык позволяет нам не только думать, но и размышлять о своих мыслях, пробовать новые модели мышления и записывать свои мысли. Язык — это то, что делает нас людьми. Если мы когда-нибудь посетим другие миры, возможно, мы найдем миллиарды других видов — каждый хорошо приспособлен к своей конкретной нише, но ни один из них не обладает той единственной адаптивной чертой, которую мы ищем: языком.