— Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.

— А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор…

— Но требуется же какое-нибудь доказательство… — начал Берлиоз.

— И доказательств никаких не требуется, — ответил про4>ессор…

А для низкой жизни были числа…

1

Илья Ильф и Евгений Петров в одном из своих фельетонов мимоходом коснулись сомнительных художественных достоинств известного в свое время стишка, с помощью второго гимназисты зазубривали слова, содержащие в себе букву «ять»[2].

Сюжетной основой этого маловысокохудожественного произведения явились странные поступки одного бело-серого бедного Леса. Этот нетипичный представитель нечистой силы вдруг решил переквалифицироваться в лешие, сбежал в лес, съел в означенном лесу невкусный обед, состоящий из редьки и хрена, и тд. и т. п. Дело кончилось тем, что герой стихотворения в конце концов «за бедный тот обед дал обет не делать бед».

Решив подвергнуть уничтожающей критике этот популярный в годы их детства стишок, авторы фельетона могли пойти разными путями.

Можно было упирать на идеологическую несостоятельность произведения. Или на то, что неведомый его создатель недостаточно хорошо изучил жизнь чертей, леших, бесов, анчуток и прочей нечисти. Сославшись на фольклорные и иные источники, можно было сравнительно легко доказать, что ни один уважающий себя леший не стал бы есть обед, состоящий из редьки и хрена, не говоря уже о том, что ни редька, ни хрен, как известно, в лету не растут.

Можно было пойти и принципиально иным путем, разобрав стихотворение с позиций модного в те годы формального метода. Тут на пару и Петрову могли бы помочь такие серьезные теоретические работы, как, например, книга Б. Эйхенбаума «Мелодика русского лирического стиха» (1922), или исследование Ю. Тынянова «Проблемы стихотворного языка» (1924), или в высшей степени компетентная книга Г. Винокура «Критика поэтического текста» (1927).

Как видим, возможностей у авторов фельетона было много. Но они не воспользовались ни одной из них.

Они нокаутировали свою жертву одним коротким выпадом, одновременно расправились как с убогой формой стихотворения, так и с его незатейливым содержанием. «И форма и содержание этого стиха, — лаконично отметили они, — говорят за то, что писал его не Пушкин, не Александр Сергеевич. Как-то не очаровывал этот стих. Не дул от него ветер вдохновения…»

К этой исчерпывающей характеристике не было добавлено ни единого слова. Причины такого подчеркнутого лаконизма коренились не в том, что Ильфу и Петрову лень было обосновать свою позицию, сделать ее более доказательной. И не в том, что им помешал это сделать недостаток эрудиции или литературного мастерства.

Просто-напросто они были уверены, что в дополнительных аргументах нет решительно никакой нужды, потому что все качества указанного произведения и без того как на ладони.

То, что Александр Сергеевич Пушкин к нему руку не приложил, справедливо решили они, доказывать не надо, ибо это есть истина, как говорят математики, не требующая доказательства.

Тем дело и кончилось.

А ведь все могло и не обойтись так гладко. Вот попался бы этот их фельетон на глаза иному ученому-литературоведу, и тот возмутился бы. —

— То есть как это так не дул ветер вдохновения? Что это за вкусовщина такая?

И строго научно, как дважды два четыре, доказал бы, что и форма, и содержание этого стихотворения говорят как раз за то, что не кто иной, а именно сам Александр Сергеевич Пушкин лично сочинил этот стихотворный перечень разнообразных бедствий, обрушившихся на голову несчастного бело-серого беса.

Во-первых, у Александра Сергеевича издавна был особый интерес к теме нечистой силы. См. стихотворение «Бесы»:

Во-вторых, образ бело-серого беса, на которого свалились все вышеописанные неприятности, представляет собой дальнейшую разработку фигуры незадачливого бесенка из «Сказки о попе и о работнике его Балде». Сравни:

Или:

Там — «бедный», тут — «бедненький». Совпадение почти дословное:

В-третьих. И ритм, и синтаксис стихотворения — специфически пушкинские. Сравни:

Или:

И там и тут — четырехстопный хорей.

Но главное все-таки не это. Главное, что и там и тут художсствснно изображается своеобразное поведение отдельных представителей нечистой силы в условиях дореволюционной российской действительности.

В стихотворении «Бесы» Пушкин изобразил деятельность бесов «средь белеющих равнин». В «Сказке о попе и о работнике его Балде» бесенок функционирует на берегу моря. Оставалась неисследованной жизнь бесов в самой типичной для среднерусской полосы обстановке — в обстановке леса. И вот Пушкин решил восполнить этот художественный пробел. Так родилось стихотворение «Бледно серый бедный бес». И т. д. и т. п. в том же роде.

Хочу сразу предупредить, что я заранее согласен с теми, кто считал эту нарисованную мною картину придуманной крайне неизобретательно. В самом деле. Как говорили те же Ильф и Петров, придумать можно было бы и посмешнее.

Но есть у этой моей незатейливой выдумки одно несомненное преимущество перед любым художественным вымыслом. Состоит оно в том, что эта так называемая выдумка в значительной степени основана на строго проверенных фактах.

2

Двадцать шестого ноября 1949 года главный библиограф ленинградской Государственной Публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина Д. Альшиц среди рукописных книг, принадлежавших П. Вяземскому (сыну Петра Андреевича), обнаружил «какие-то листки». Листки содержали текст, состоящий из восемнадцати стихотворных строф и восьми строчек, имевших структуру онегинской строфы. Изучив текст, Д. Альшиц пришел к выводу, что перед ним не что иное, как знаменитая, якобы сожженная Пушкиным десятая глава «Евгения Онегина». В этом убеждении его особенно укрепил тот факт, что найденный им текст включал в себя строки, расшифрованные в свое время П. Морозовым.

Шестого декабря 1949 года рукопись эта «по причинам, не зависящим от Д.Н. Альшица» была утрачена, но летом 1950 года текст ее был им восстановлен по памяти.

В 1956 году профессор И Гуторов опубликовал (с некоторыми искажениями) этот текст в XXVII выпуске «Ученых записок Белорусского государственного университета имени В.И. Ленина». Публикация эта подверглась уничтожающей критике (Д.Д. Благой. О казусах и ляпсусах. — «Новый мир», 1957, № 2, с. 256 – 260).

Помимо Д. Благого, текст этот сочли литературной подделкой такие видные советские пушкинисты, как С. Бонди, Т. Зенгер, Б Томашевский, И. Фейнберг.

История, однако, на этом не кончилась.

В № 13 альманаха «Прометей» (М., 1983) под рубрикой «Поиски, находки, гипотезы» и под интригующим названием «Апокриф?.. Или…» Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский вновь опубликовали этот текст, снабдив его развернутым комментарием. Ссылаясь на то, что текст, опубликованный И. Гуторовым, содержал грубые искажения, они сочли нужным еще раз рассмотреть «спорный» вопрос о том, является ли текст, найденный в свое время Д Альшицем, литерагурной подделкой пли перед нами на самом деле подлинный (хотя и искаженный местами) текст десятой главы «Евгения Онегина».

Выводы авторов этой новой публикации довольно скромны:

…Мы считаем, что его (то есть текст Д. Альшица. — Б. С.) не следует предавать забвению, не объявляя, конечно, текстом Пушкина. Но включить его в раздел «Dubia»[3], привлечь к нему внимание, несомненно, нужно, ожидая либо новых поисков и находок, либо основательного доказательства того, что эти поиски не дали результатов.

Итак, опять эта проклятая неизвестность!

Какие же аргументы приводят Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский, пытаясь доказать, что текст, найденный в свое время Д. Альшицем, быть может, все-таки не подделка?

Рассмотрим для начала один из этих аргументов представляющийся авторам новой публикации наиболее серьезным.

Пушкинисты, высказывавшие сомнение в принадлежности этого текста Пушкину, особенно упирали на следующие строки, обращенные к русскому народу:

Они справедливо указывали, что строка «Уже держа в руках дубину» восходит к известной фразе Л.Н. Толстого: «Дубина народной войны поднялась со всею своею грозною и величественною силой». Текст Д. Альшица, таким образом, мог быть сочинен лишь после «Войны и мира».

Как же Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский опровергают этот резонный довод?

А вот как:

…Сначала необходимо было определить, что образа «мужика с дубиной» не было у Пушкина, и он впервые появился у Толстого. Такой проверки сделано не было.

Сделав «такую проверку», авторы новой публикации, ликуя, обнаружили у Пушкина ряд упоминаний «мужика с дубиной». Мало того, «мужики с дубинами», оказывается, ходили у Пушкина даже не только в одиночку, но и парами, и даже целыми группами:

…Я увидел рогатку и караульного с дубиною. Мужик подошел ко мне…

— А где ваши господа? — спросил я с сердечным замиранием…

— Господа-то наши где? — повторил мужик. — Господа наши в хлебном анбаре…

В Хлебный анбар находился на дворе. У запертых дверей стояли два мужика также с дубинами.

Это из пропущенной главы «Капитанской дочки». Далее приводится цитата из «Заметки о холере»:

Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку.

И вот — ВЫВОД:

Как видим, образ мужика с дубиной появляется у Пушкина не раз и, так сказать, с окраской агрессивности.

В Упоминания мужиков с дубинами действительно встречаются у Пушкина не раз. И ничего удивительного в этом нет, поскольку в той действительности, которую изображал Пушкин, довольно часто попадались как мужики, так и дубины. Но сама по себе фигура мужика с дубиной еще не является художественным образом. А вот «дубина народной войны» — это уже художественный образ, равно как и народ, который «уже держа в руках дубину», слишком рано ее опустил. У Толстого «дубина народной войны» поднялась, в тексте Д Альшица и опустилась (слишком рано). Иными словами, перед нами — одна и та же метафора. А конкретные мужики с дубинами, которые там и сям попадаются в различных пушкинских текстах, никакого отношения к этой метафоре не имеют. И, право, вовсе не надо обладать специальным филологическим образованием, чтобы это заметить.

Но это только начало. Рассмотрим еще одно возражение Л. Тимофеева и Вяч. Черкасского, адресованное скептикам, не желающим при питать текст Д. Альшица сочинением Александра Сергеевича Пушкина:

Следующим аргументом пушкинистов было наличие в тексте чуждых, по их мнению, Пушкину оборотов. Б.В. Томашевский считал, что выражение «корчил либерала» явно не пушкинское. Однако у Пушкина мы встречаем в ЕО строчку: «Иль корчит так же чудака», а в «Романе в письмах» фразу: «…я не корчу английского лорда». Денис Давыдов использует выражение «корчит либерала» в «Современной песне»:

Тут Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский пошли даже несколько дальше моих юмористических предположений по поводу возможного сравнения «бедного бело-серого беса» из стишка гимназического зубрилы с «бедненьким бесенком» из «Сказки о попе и о работнике его Балде». Сказку эту, что ни говори, написал все-таки Пушкин, а не Денис Давыдов.

Впрочем, Денис Давыдов хоть был современником Пушкина, а вот про А.К. Толстого даже и этого не скажешь.

Вы хотите знать, при чем тут А.К. Толстой?

А вот при чем:

Б.В. Томашевский видит в стихе: «В журчаньи фраз его грацьозных» — невозможное для времени Пушкина употребление слова «грацьозный», — рассуждают далее Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский. — К сожалению, как это ни поразительно, мы до сих пор не имеем полного «Словаря языка Пушкина»… Поэтому мы не можем определенно сказать, что Пушкин это слово не употреблял. Однако его употреблял А.К. Толстой в поэме «Портрет», написанной в 1872 – 1873 годах: «То молодой был женщины портрет, В грацьозной позе».

Убедительно, не правда ли?

Все «доказательства» Л. Тимофеева и Вяч. Черкасского примерно того же свойства.

Но нужны ли вообще в данном случае какие-либо доказательства?

Забудем на время о высотах филологической науки и доверимся своему непосредственному чувству.

Сравним строки, бесспорно принадлежащие Пушкину, с непосредственно примыкающими к ним в тексте Д. Альшица стихами, которые нам предлагают считать пушкинскими.

Текст Пушкина:

Текст Д. Альшица:

Я мог бы сказать, что пушкинские строки очевидно и блистательно талантливы, в то время как строки, выдаваемые за пушкинские, вопиюще, удручающе бездарны. Но, понимая всю ненаучность такого рода определений, воздержусь от них. Скажу лишь, что от пушкинских строк веет непринужденностью и свободой, даже фамильярностью. Он с участниками описываемых им сходок «на дружеской ноге». Поэтому он не боится показаться не только непочтительным, по даже развязным:

Что же касается строк Д. Альшица, то они не только выспренни и натужны, не только беспомощны поэтически (чего стоит эта заключенная в скобки сентенция: «Кто мне простит такие главы?»). Главное, что уличает их в неподлинности, — это то, что они от начала до конца идеологизированы. В них запечатлено не индивидуально пушкинское и вообще не чье-либо индивидуальное отношение к декабристам, а общепринятое. Причем общепринятое именно в наше, советское время:

Или:

Или:

Последняя строчка выдает автора подделки с головой. Она обнажает самую суть его «творческого метода». Как нерадивый ученик, он не решает задачу, а подгоняет ее под заранее известный ответ («Из искры возгорится пламя»).

Я нарочно не трогаю откровенно беспомощные, очевидно «антипушкинские» строки, которых так много в тексте Д. Альшица («Создать смятенья обстановку, чтоб развертеть восстанья меч…» и т. п.). Сторонники подлинности текста Д. Альшица говорят по этому поводу, что текст этот мог дойти до нас с искажениями, а также что у Пушки на, мол, тоже попадаются посредственные и даже плохие строки.

Это последнее утверждение мы оставим на совести тех, кто отважился его произнести. Но вся штука в том, что дело не в плохих строчках и даже не в проценте этих так называемых плохих строк. Очень точно заметил однажды Б. Пастернак:

Плохих и хороших стихов не существует, а существуют плохие и хорошие поэты, то есть отдельная строка существует только в системе мышления творчески производительного или крутящегося вхолостую. Одна и та же строка может быть признана хорошей или плохой, в зависимости от того, в какой поэтической системе она находится.

Я готов даже допустить, что в тексте Д. Альшица попадаются и так называемые хорошие строки. Но очевидная непринадлежность Пушкину даже этих «хороших» строк определяется тем, что они существуют, говоря словами Пастернака, «в системе мышления… крутящегося вхолостую». Более того! В системе этого «крутящегося вхолостую» мышления даже подлинные пушкинские строки становятся плоскими и невыразительными.

Вот, скажем, есть в расшифрованных П. Морозовым отрывках из десятой главы такие две строчки:

на этом текст обрывается. Легкое ли дело — угадать, как продолжил бы эти строки Пушкин? Настоящий, а тем более гениальный поэт тем и отличается от простых смертных, что ход его мысли непредсказуем.

Но для ученика, знающего ответ, тут нет никаких сложностей. Не мудрствуя лукаво он продолжает:

Пушкинские две строки вроде бы легко и даже логично «вписываются» в предлагаемый нам текст. Но разве хоть отдаленно напоминает Пушкина эта рифмованная политграмота?

Неожиданное воскрешение забытого текста Д. Альшица на страницах «Прометея» — очередной литературный курьез, который не заслуживал бы даже и упоминания, если бы под новой публикацией этого текста не стояло авторитетное имя члена-корреспондента АН СССР Л. Тимофеева.

Видимо, это было решающим обстоятельством, определившим дальнейшее развитие событий.

Так или иначе, перчатка, брошенная авторами статьи в «Прометее» была поднята. Их вызов был принят.

3

На сей раз перед нами не полемическая заметка, появившаяся в популярном издании под игривым, интригующим заголовком, а фундаментальное исследование, выполненное и оформленное в соответствии с самым последним словом академической науки. И издание — куда более солидное, нежели рассчитанный на массового читателя «Прометей»: Ю.М. Лотман. Мих. Ю. Лотман. Вокруг десятой главы «Евгения Онегина». — «Пушкин. Исследования и материалы», т. XII, Л., 1986, с. 124 – 151.

Даже внешний вид этой работы свидетельствует о том, как глубоко и с ерьезно подошли авторы к взволновавшей их проблеме Тут и какие-то таблицы, и графики, и диаграммы, и огромный аппарат, содержащий ссылки на работы авторитетнейших стиховедов, в том числе и иностранных. Там и сям располагаются по тексту’ какие-то кривые Иные из них обозначены сплошными линиями иные почему-то пунктиром. Строятся оси координат, и на них откладываются то цифровые, то буквенные обозначения Короче говоря, если судить по чисто формальным, внешним признакам, работа эта вполне могла бы быть опубликована в каком-нибудь «вестнике» математики или на худой конец физики. Старая, затрепанная формула Сальери, который поверял гармонию алгеброй, видать, сильно устарела. Нынче гармония поверяется не только алгеброй, но и геометрией, и тригонометрией, и высшей математикой, и бог весть еще какими точными науками, о которых мы, бедные гуманитарии, далее и не слыхивали.

Сильное впечатление производят даже названия глав и подглавок, на которые разбито исследование. Вот некоторые из них: «Статистический анализ А2. Предварительные замечания», «Длина слова», «Структура текста», «Анафорические повторы и связность текста», «Коммуникативная перспектива текста» и тд. и т. п.

Надеюсь, никто не заподозрит меня в нигилистическом отношении к математике и даже к попыткам внести математические методы исследования в литературоведение. Слишком велико мое невежество в этой области, чтобы я позволил себе иметь какое-то определенное суждение на сей счет.

Жало моей иронии направлено совсем в другую сторону.

Я выступаю в данном случае Не против методов исследования, которыми пользуются Ю. Лотман и Мих. Лотман, ни даже против того птичьего, квазинаучного языка, понятного лишь авгурам, на котором они так давно уже привыкли изъясняться, что даже не замечают некоторой его комичности.

Поражает меня тут вопиющее несоответствие богатейшего арсенала всех видов оружия, которым располагают исследователи, и очевидного убожества мишени, на которую все эти виды оружия нацелены. Традиционное уподобление этого несоответствия стрельбе из пушек по воробьям здесь использовано быть не может ибо оно воспринималось бы в данном случае как литота. Оружие, которым пользуются Ю. Лотман и Мих. Лотман, скорее можно уподобить какой-нибудь наисовременнейшей ядерной боеголовке.

Впрочем, одной боеголовкой тут дело не обходится. В распоряжении авторов исследования имеется целый набор самых разнообразных боеголовок, и они не упускают случая пустить в ход каждую.

Боеголовка первая: статистический анализ ритмики А2 (А2 — это условное обозначение второй публикации текста Д. Альшица):

Рассмотрим сначала профиль ударности иктов…

Икты

Привлекает внимание ударность II икта (четвертого слога): разница в 8.4% не может считаться случайной (в ПЮ ударность этого икта составляет 92.5%, что, учитывая объем выборки, не может считаться существенным расхождением с ЕО). Чтобы убедиться в этом, следует обратиться к рис. 1, где показано распределение ударности. (Я лишен возможности воспроизвести здесь рис. 1. А жаль! Он производит сильное впечатление. — Б.С.)

Такой высокий показатель ударности слога противоречит не только ритмической структуре ЕО, но и является беспрецедентным для четырехстопного ямба Пушкина вообще. Автор А2 правильно расслышал тенденцию пушкинского ямба с его сильными II и IV иктами к «пеоничности», однако утрировал се: ударность II икта напоминает ямб последователей и эпигонов Пушкина…

Несмотря на неотразимость этого вывода, авторам исследования все же кажется, что боеголовку не до конца поразила цель. Вслед за первой боеголовкой выпускается вторая: длина слова. Исследователи предупреждают:

Этому параметру мы придаем особое значение, поскольку он, во-первых, обладает наибольшей статической значимостью (в А2 1080 графических слов, из которых 1043 содержат по крайней мере один слог), что позволяет сравнивать А10 непосредственно с П10; во-вторых, этот параметр по сравнению с ритмической характеристикой текста является менее осознаваемым и, следовательно, труднее поддающимся стилизации…

Средняя длина слова в П10 – 2.29 слога (всего в П10 302 содержащих слоги слов), в А10 – 2.03 слога (всего в А10 741 слово, содержащее по крайней мере один слог)…

Наиболее значительное расхождение наблюдается в употреблении односложных слов (9–6%), что, конечно, не может быть признано случайным. Однако еще более показательным является соотношение ударных и безударных односложных слов: в П10 односложные ударные составляют 8.9%, а безударные — 16.6%, в то время как в А10 их соотношение 16.5% к 18.6%. Таким образом, завышенный показатель односложных слов в А10 по сравнению с П10 определяется почти исключительно процентом ударных слов — в А10 их вдвое больше, чем в П10. Проверив значимость расхождения диаграмм, представленных на рис. 2 и 3, с помощью критерия Колмогорова — Смирнова, получим значение, равное 1.43, что соответствует вероятности 0.035. Другими словами, вероятность того, что А10 и П10 принадлежат к одной генеральной совокупности, не превышает 3–5%.

П10 — это подлинные пушкинские строки десятой главы, расшифрованные П. Морозовым. А10 — строки, принадлежащие Д, Альшину, или, как деликатно называют их авторы исследования, «апокрифические».

Вероятность, что они принадлежат «к одной генеральной совокупности», как видим, крайне мала («…не превышает 3–5%») — Однако эта вероятность все-таки не равна нулю. Какой-то, пусть небольшой, процент вероятности, что перед нами не подделка, а подлинный текст Пушкина, все-таки остается. Выходит, останавливаться на достигнутом нельзя. Надо идти дальше.

К счастью, у авторов исследования имеется в запасе еще несколько боеголовок. Взять хоть ту же длину слов. С ней ведь еще не покончено. Пока была проведена лишь первая часть исследования, где за единицу измерения брался слог. А ведь можно взять за единицу измерения еще и букву. И вот что тогда мы получим:

Кривая распределения длин словоформ в П10 характеризуется ярко выраженным пиком на пятибуквенных словах (17.8%); если опустить из него перпендикуляр к горизонтальной оси, то он разделит площадь, соответствующую П10, на две примерно равные части: на левую часть придется 47.5%, на правую — 52.5%. График длин слов в А10 характеризуется значительной асимметрией и отсутствием выраженного пика: шестибуквенных слов — 14.2%, пятибуквенных — 13.2%, четырехбуквенных — 12.7%, семибуквенных — 12.3%, трехбуквенных — 12.0% и двухбуквенных — 11.7% (именно показатель двухбуквенных слов демонстрирует наиболее значительное расхождение П10 с А10 – 6.2%). Если мы и здесь опустим из верхней точки графика перпендикуляр к горизонтальной оси, то он разделит площадь, соответствующую А10, таким образом, что в левой части окажется 66.2%, а в правой — 36.6%. Привлекают внимание также несбалансированный характер графика А10 (хотя его пик правее пика П10, средняя длина слова в А10 значительно короче) и отсутствие в нем выраженных предпочтений.

Уф!

Даже просто переписать этот абзац, не стараясь вникнуть в его смысл, и то тяжко. А каково тем, кто попытается понять весь текст исследования Ю. Лотмана и Мих. Лотмана. Ведь процитированный абзац составляет лишь крайне малую (не более чем 1,5%) часть этого текста.

К какому же выводу приходят авторы исследования в результате проделанного ими столь кропотливого и основательного труда?

Об этом говорится в специальной главке, скромно озаглавленной — «Заключение»:

Дав отрицательный ответ на вопрос о подлинности А2 и решительно полагая, что этот текст изготовлен в 1940-е или в начале 1950-х годов, мы не склонны отрицать пользу от его публикации… этот памятник изготовлен явно эрудированным и не лишенным поэтического дара человеком, в ряде случаев (на которых мы не останавливались) проявившим остроумие и блеск.

Тут невольно приходит на ум юмористическая сентенция диккенсовского Сэма Уэллера:

— Стоит ли столько мучиться, чтобы узнать так мало, как сказал приютский мальчик, дойдя до конца азбуки.

В самом деле: чуткий и вдумчивый читатель, у которого достанет терпения проделать вслед за авторами всю ту огромную мыслительную работу, которую проделали они, придет — опять-таки вместе с ними — к выводу, который изначально был для него очевиден. За вычетом разве что весьма сомнительного утверждения насчет того, что автор подделки якобы не лишен поэтического дара, а также что он проявил в ряде случаев остроумие и блеск. В каких именно случаях были проявлены эти замечательные качества, нам, правда, не сообщают. Так что и тут мы остаемся, как говорится, при пиковом интересе.

Рассказывают, что Горькому где-то в Европе продемонстрировали однажды весьма сложный балетный дивертисмент. Дело происходило в каком-то знаменитом мюзик-холле. Сто (или триста, или пятьсот) девиц с удивительной синхронностью подымали ножки и совершали разные другие балетные па. И слаженность всех их движений была так изумительна, что сразу видно было, как много труда потратили балетмейстер, режиссер и все прочие участники этого, как теперь говорят, шоу, чтобы добиться столь выдающегося эффекта.

Алексей Максимович смущенно подергал ус и, традиционно окая, произнес:

— Работу вы проделали большую, сложную и никому не нужную.

Примерно так же, я думаю, можно оценить и тот поистине титанический труд, который проделали Ю. Лотман и Мих. Лотман.

4

На этом, собственно, можно было бы и кончить. Но я предвижу вопрос:

— Стало быть, вы предлагаете отказаться от любых попыток выяснить истину методом каких бы то ни было научных доказательств, целиком доверившись читательскому восприятию? Но ведь восприятие восприятию рознь! И где гарантия, что иной читатель с той же уверенностью, с какой вы говорите: «Нет, это не Пушкин!» — скажет: «Да, это Пушкин!» Ты, мол, чувствуешь так, а я — иначе! И как в таком случае определить, чье чувство, чье восприятие безошибочнее?

В этом соображении есть известный резон. Ио литератор-профессионал (и в первую очередь литературовед) должен отличаться от неискушенного читателя, помимо всего прочего, более тонким, более совершенным «воспринимающим устройством». Одна из главных целей литературоведения, мне кажется, как раз в том и состоит, чтобы воспитывать вкус, совершенствовать и обострять художественное восприятие читателя. Поэтому вместо того, чтобы предлагать включать разные графоманские тексты хотя бы в раздел «Dubia»[4], литературовед должен, мне кажется, напротив, ограждать читателя от текстов сомнительных.

В связи с этим я хочу высказать — уже не в «тоне юмора», а, что называется, всерьез — одно предложение.

Разного рода конфузы случаются не только в такой несовершенной науке, как литературоведение. Даже представители точных наук порой попадают впросак. Достаточно вспомнить известную гипотезу об искусственных спутниках Марса, которую выдвинул выдающийся советский астрофизик И.С. Шкловский. Рассчитав орбиты Фобоса и Деймоса, он пришел к выводу, что те отклонения от закона всемирного тяготения, которые ставили в тупик астрономов, могут объясняться тем, что эти спутники Марса — полые внутри, то есть что они искусственного происхождения. Идея эта в свое время наделала много шума, но потом спутники были сфотографированы с близкого расстояния и при ближайшем рассмотрении оказались отнюдь не искусственными. Нечто похожее было и с так называемыми пульсарами. Строгая периодичность сигналов навела ученых на мысль, что сигналы эта искусственного происхождения. Снова вышел конфуз. И вот после этого, как рассказывал мне покойный И.С. Шкловский, астрофизики условились, что впредь они не будут выдвигать гипотез об искусственном происхождении тех или иных загадочных явлений, обнаруженных где бы то ни было во вселенной, до тех пор пока не будут исчерпаны все попытки объяснить природу данного явления какими-либо естественными причинами.

Условие это представляется мне примером высокой научной корректности. И по аналогии я предложил бы:

Если появится еще какой-либо текст, якобы принадлежащий Пушкину, ученым не тратить более сокровища своего разума на доказательство той истины, что на самом деле это — не Пушкин. А тратить сокровища своего разума и привлекать всю свою эрудицию лишь в тех случаях, когда собираешься доказать, что это именно Пушкин. Противоположную же гипотезу как бы априори считать не требующей доказательств.

Впрочем, возможен еще один вариант. Вдруг кто-нибудь захочет доказать, что «Гавриилиаду» написал не Пушкин. Или что стихотворение «Прощай, немытая Россия» сочинил не Лермонтов. (Ходит сейчас такая версия.) Так вот в этом случае пусть уж пускают в ход все свое оружие: и длину слов вымеряют, и графики рисуют, и перпендикуляры опускают. И если докажут… Что ж! Сейчас так много на свете людей, которым наука заменила религию, что наверняка найдутся читатели, готовые скорее поверить таблицам, графикам и цифрам, чем своему непосредственному живому восприятию.