Начиная эту статью, и решая, кому в этой плеяде быть первым, кому вторым, кому третьим, я во избежание разного рода ревнивых упреков (у каждого «барда» — свои поклонники), предпочел придерживаться хронологии. Булат в ряду современных «бардов» стал у меня первым, потому что именно с него, с его песен началось триумфальное шествие по стране этого необычного жанра. Вторым — по той же причине — оказался Галич.
Но если бы я взял за основу не хронологический, а какой-нибудь другой принцип — скажем, популярность, — в этом случае первым по праву должен был бы стать Владимир Высоцкий.
В известной статье М.О. Гершензона о пушкинском «Памятнике» есть такое — весьма, надо сказать, меткое — рассуждение:
В «Памятнике» точно различены — 1) подлинная слава — среди людей, понимающих поэзию, а таковы преимущественно поэты:
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет один пиит;
и 2) слава пошлая, среди толпы, смутная слава — известность:
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…
Применительно к Высоцкому можно сказать, что слух о нем как бы заслонил истинную его поэтическую славу — ту, которая осеняет имя поэта, «доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит».
То есть, говоря попросту; массовая популярность заслонила, а может быть, даже и заменила ему признание знатоков, собратьев по музе, по перу.
Однако и этой, истинной славой он тоже обделен не был:
О Володе Высоцком я песню придумать решил:
вот еще одному не вернуться домой из похода.
Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил…
Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа.
Ненадолго разлука, всего лишь на миг, а потом
отправляться и нам по следам по его по горячим.
Пусть кружит над Москвою охрипший его баритон,
ну а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем.
В этой песне Булата Окуджавы, сочиненной им на смерть Владимира Высоцкого, — не только горечь утраты, но и безусловное признание собрата. Отчетливо слышится в ней моцартовское (речь, понятно, не о реальном, а о пушкинском Моцарте): «Ведь он же гений, — как ты, да я…»
Так кто же он такой — Владимир Высоцкий? Вернее, что же он такое? Явление так называемой массовой культуры? Первый среди всех этих Розенбаумов, Клячкиных, Ножкиных и прочих творцов так называемой авторской песни, имя которым легион, — или истинный поэт, место которого в ряду — пусть даже не во главе, а где-то в середине или даже в конце этого ряда, — но все-таки в том же ряду, в котором располагаются в нашем сознании имена всех признанных таковыми российских поэтов второй половины XX века?
Автор одной из появившихся в последние годы книг о Высоцком отмечает:
Характерно, что во всех устных и письменных высказываниях, сделанных после того, как Владимира Высоцкого не стало, сквозь множество похвал, умных суждений, проницательных разборов, сквозь любовь, печаль и протест против преждевременного конца непременно проходит, преимущественно в вопросительной форме: кем он был главным образом? Актером? Певцом? Поэтом? И все честно признаются, что затрудняются ответить окончательно.
Но тут же автор этого высказывания приводит такой отрывок из интервью с Владимиром Высоцким, появившегося незадолго до его смерти в болгарском журнале «Дружба»:
Корреспондентка предложила актеру вообразить, будто он снова молод и только стоит перед выбором жизненной дороги, однако свои возможности и призвание осознает как человек вполне сложившийся. «Как бы, с учетом нажитого опыта, вы распорядились собой?» — спросила журналистка. Высоцкий ответил: «Пожалуй, в этой новой жизни я бы, в основном, писал. Время от времени просился бы поиграть на сцене. Понемногу пел бы для друзей. Ну и, наверное, снимался бы, если бы были интересные роли».
Что бы ни говорили и ни писали о Высоцком многочисленные поклонники ею актерского дара, для нас он все-таки, как Окуджава и Галич, прежде всего — поэт. И сам он, как видим, склонен оценивать свою деятельность на разных нивах искусства — точно так же. В перечне дел, которыми он стал бы заниматься, если бы ему было дано начать жизнь с начала, на первое место ставит: писал бы. То есть — сочинял тексты. И хотя отрывать эта его тексты, эта плоды его поэтической музы от других его ипостасей — актера и певца — это значит совершать над ними чудовищное насилие, лучшие из них все-таки выдерживают даже и это жестокое испытание, граничащее с прямым надругательством над песенной их природой.
Друг подносил мне водку в стакане,
Друг говорил, что это пройдет,
Друг познакомил с Веркой по пьяне, —
Верка поможет, а водка спасет.
Не помогли мне ни Верка, ни водка:
С водки — похмелье, а с Верки — что взять!
Лечь бы на дно, как подводная лодка, —
И позывных не передавать!..
Это лирическое стихотворение можно просто читать. Хочешь — глазами, а хочешь — вслух. Но оно существует, живет. Даже и без голоса Высоцкого, без неповторимого хриплого его баритона.
То же можно сказать и о таких знаменитых песнях Высоцкого, как «Случай на шахте» («Сидели пили вразнобой мадеру, старку, зверобой…), «Наводчица» («Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою…»), «Диалог у телевизора» («Ой, Вань, гляди, какие клоуны!..»).
Но есть у него и другие песни, не способные жить самостоятельной, отдельной от него жизнью. Их оторвать от его ипостаси актера и певца, от его голоса, от всего его облика — совсем уже невозможно. Предприняв такую попытку; мы не то что обедним, исказим до неузнаваемости их живую ткань — мы просто убьем их.
Яснее всего это видно на примере тех текстов Владимира Высоцкого (а таких у него — большинство), на которых лежит особенно мощный отпечаток захватавшей и покорившей его стихии блатной песни.