Одним из последствий нашего конфликта с американцами стала необычайная популярность русских в Чили. Как оказалось, латиноамериканцы вообще и чилийцы в частности не слишком любят своих северных соседей по континенту и то, что хотя бы одного гринго [1] поставили на место, вызвало у местных жителей и представителей власти известный энтузиазм.

За каких-то два дня наши корабли удостоили своим визитом все представители местного бомонда: от членов городского совета во главе с мэром, которого здесь на испанский манер называют алькальдом сеньором Доминго Эспинейра, до министра внутренних и иностранных дел [2] сеньора Франсиско Овалье де Безанилья. Президент Мануэль Монтт приехать не смог или не захотел, но прислал весьма любезное письмо, в котором выразил свои теплые чувства и надежду на грядущее сотрудничество.

Не отставали от них и рядовые граждане, нередко угощавшие «маринеро руссо» в портовых кабачках дармовой выпивкой. Впрочем, наши матросы прекрасно умели надираться и без помощи аборигенов. К счастью, стоянка в Вальпараисо не затянулась. Скоро в его гавани собрались все отставшие корабли, кроме «Невы», о судьбе которой мы тогда еще не знали, и после небольшого отдыха и починки наша эскадра была готова продолжить свой путь. Но прежде, чем мы вышли в море, случилось еще одно происшествие, о котором стоило бы упомянуть.

В обширной гавани чилийского порта находилось немало иностранных судов, в том числе и военных. Один из них мы уже упоминали — переделанный из парусного фрегата блокшив «Инферналь», в трюмах которого находились припасы для всего Тихоокеанского флота Франции. Командовавший этим судном снабжения лейтенант Энно был хорошо известен своим басом, благодаря которому мог сделать недурную карьеру оперного певца, если бы не выбрал военную службу, а также тщетными усилиями по насаждению дисциплины среди своей команды.

К несчастью, экипаж «Инферналя» был переполнен нарушителями дисциплины, переведенными, наверное, со всех кораблей Французского флота, которых ему никак не удавалось приучить к порядку. Моряков любых стран трудно удивить буйством, но подчиненные Энно «славились» пьянством и разнузданным поведением даже на их фоне. Стоит ли удивляться, что в одну прекрасную ночь это кончилось катастрофой?

Проведенное по горячим следам расследование показало, что лишенный права на увольнение матрос Жульен Лагаш, не пожелав смириться с вынужденным постом, сумел проникнуть в один из трюмов и отыскать в нем бочку с ромом. Просверлить отверстие и добыть некоторое количество алкоголя было после этого делом техники, и скоро он и его товарищи мертвецки напились, начисто позабыв о мерах предосторожности. Затем один из них уронил масленый фонарь, и на корабле начался пожар.

Несмотря на то, что Энно и несколько остававшихся трезвыми моряков проявили чудеса храбрости, корабль спасти не удалось, и к утру он превратился в пылающий костер. А поскольку среди его грузов было не только продовольствие, но и изрядное количество пороха, командовавший французскими кораблями в этих водах адмирал Альфонс де Лангль приказал артиллеристам своего флагмана — 90-пушечного парусно-винтового линкора «Дюге Труэн» расстрелять обреченное на погибель судно, с тем чтобы пустить его на дно и не допустить взрыва.

К большой досаде французов, в тот день их канониры оказались не на высоте. Несмотря на то, что дистанция до приговоренного «Инферналя» была не велика, выпущенные французами ядра раз за разом падали в стороне, не нанося тому никакого ущерба. [3] В конце концов, дело могло кончиться плохо, если бы не вмешался Лихачев. Сначала он приказал поднять сигнал с предложением о помощи, а затем, прежде чем де Лангль успел собраться с мыслями, раздался один-единственный выстрел из нарезного «Баумгарта», проделавший в днище французского блокшива пробоину, из-за которой тот вскоре перевернулся и затонул.

— Ура! — завопил внимательно наблюдавший за стрельбой Николка, которого тут же поддержали любопытствующие матросы и переселенцы.

На остальных кораблях нашей эскадры отреагировали точно так же, а вот французы, похоже, обиделись. Во всяком случае де Лангль, с которым у меня до того сложились достаточно дружеские отношения, при встречах держался холодно и даже не вышел на верхнюю палубу, чтобы попрощаться, когда мы покидали порт и обменивались салютами.

— Лихачев прав! — решительно поддержал адмирала Юшков. — Взорвись этот проклятый «Инферналь», его обломки могли бы наделать немало бед.

— Во всяком случае, теперь понятно, — поддакнул Беклемишев, — отчего экспедиция союзников к Петропавловску закончилась таким конфузом. Один командующий умер от горя, другой застрелился…

— Да уж, стреляли лягушатники преотвратно!

— А вы что скажете, Константин Николаевич? — обратились ко мне офицеры.

— Ничего не скажу, — усмехнулся я. — Просто просигнальте «Высокомерному» о моем полнейшем удовольствии!

Вскоре после этого случая мы покинули Вальпараисо и пошли на север, стараясь лишний раз не посещать порты Латинской Америки. Тем более, что в Перу бушевала Гражданская война между сторонниками законно избранного президента маршала Рамона де Кастильо и лидера консерваторов, тоже в свое время побывавшего главой государства Мануэля де Виванко.

К слову сказать, услышав о нашем появлении, практически лишившийся флота Кастильо пытался заключить с нами союз, чтобы привлечь наши корабли для блокады захваченного повстанцами острова Чинча, знаменитого своими запасами гуано, за счет распродажи которых Виванко и финансировал повстанческую армию. Но я решил не вмешиваться в чужую свару.

Ничуть не спокойнее было и в Эквадоре. Пришедший в прошлом году к власти в результате относительно честных выборов генерал Франсиско Роблес с удивлением обнаружил, что его страна имеет много долгов и совершенно пустую казну. И глядя на полыхающую у соседей Гражданскую войну не нашел ничего лучшего, как продать под шумок небольшую территорию в бассейне Амазонки, которую в Перу по странному стечению обстоятельств почему-то считали своей. И зная суровый нрав маршала Кастильо можно не сомневаться, что в самом ближайшем времени эта махинация выйдет эквадорцам боком.

— Война практически неизбежна, — убеждал меня собравший все эти сведения Беклемишев. — И в Перу, и в Эквадоре существует сильная оппозиция своим правительствам, причем и те, и другие не стесняются оказывать поддержку инсургентам. Практически у всех стран региона есть спорные территории, и они скорее утопят эту землю в крови, чем уступят друг другу хотя бы пядь.

— Да и черт бы с ними, — усмехнулся я.

— Так-то оно так, — продолжать гнуть свою линию жандарм, — но, если мы продолжим плавания вокруг южноамериканского континента, наши суда могут стать мишенью для атак здешних революционеров, которые весьма мало отличаются от разбойников.

— Есть какие-то предложения?

— Константин Николаевич, — решился подполковник. — Если мы хотим развивать наши Дальневосточные окраины, а также земли на Американском континенте, нам так или иначе понадобится завозить туда большое количество переселенцев. Внутренними путями делать это не получится в силу их неразвитости. Плавания вокруг Африки также не совсем удобны, как, впрочем, и вокруг Америки. А постройка Суэцкого канала, к сожалению, пока еще далека от завершения.

— Куда ты клонишь?

— Я предлагаю разработать новый маршрут, сделав его составным. Первая часть его будет, как и сейчас, проходить через Атлантику и оканчиваться в Колоне [4]. Второй — от Колона до Панамы по недавно введенной в строй железной дороге, где наших переселенцев будут встречать наши суда и доставлять уже непосредственно на место. Таким образом серьезно сократится время в пути, не нужно будет проходить сложным в навигационном отношении Магеллановым проливом или у мыса Горн, равно как и идти у охваченных войной берегов. Мне кажется, сплошная выгода…

— Хм, — задумался я. — На первый взгляд все так и выглядит. А в какую сумму обойдется доставка одного человека по Панамской железной дороге?

— Точно не знаю, но насколько мне известно, в прошлом году стоило порядка двадцати пяти долларов.

— Однако! Нет, брат, боюсь, такие траты мы не потянем…

— Возможно, нам удастся сбить цену.

— С чего бы?

— Видите ли, дело в том, что изначально эта дорога строилась для доставки старателей в Калифорнию, где в те годы, если помните, бушевала Золотая лихорадка. Однако пока шло строительство, все самые богатые участки оказались истощены, и ажиотаж постепенно спал. Так что, вполне вероятно, собственники дороги будут вынуждены опустить цены за свои услуги.

— А если не опустят?

— Если бы ваше императорское высочество поручили мне все хорошенько разведать, я вероятно смог бы представить вам более полные данные.

— Хочешь в командировку? — хмыкнул я. — А кто будет заниматься твоими прямыми обязанностями?

— Э…

— Откуда британский консул узнал про историю с Габи⁈ Телеграфной линии в Бразилию тут нет. Английские корабли нас не обгоняли. Значит, что? У островитян есть свой человек. Причем не просто на эскадре, что было бы неудивительно. Но именно на нашем пароходе. И пока ты не найдешь этого мерзавца…

— Думаю, я знаю кто это…

— Вот как… И когда же, позволь спросить, ты собирался поделиться со мной этой информацией?

— Да я, собственно говоря, и сам только сейчас понял. Помните, я вам докладывал о не вернувшемся с берега помощнике фельдшера?

— Ну да, было что-то такое, как раз накануне пожара у французов. Какая-то фамилия еще…

— Стахович.

— Точно. И почему ты думаешь, что это он?

— Больше некому, Константин Николаевич.

— Так он сбежал, опасаясь разоблачения?

— Нет, то есть, не только. Как удалось выяснить, минский мещанин Вениамин Стахович узнал во время стоянки, что в Вальпараисо нет ни одного практикующего врача. Вот и решил занять пустующую нишу. [5]

— Погоди-ка, а он что, врач? Почему же служил помощником фельдшера…

— Ну, во-первых, из-за отсутствия вакансий. А во-вторых, когда он предъявил свой диплом старшему врачу нашей экспедиции коллежскому советнику Гольтерману, тот лишь посмеялся и велел, цитирую, эту филькину грамоту больше никому не показывать.

— Подделка?

— Ну, сам я сей чудный документ не видел, но господин доктор говорит, что да. Ибо на момент выдачи оного преподавал в Дерптском университете, но господина Стаховича ни на лекциях, ни на экзаменах не видел.

— То есть он узнал, что на корабле находится мошенник, но никому об этом не доложил?

— Увы, Константин Николаевич. Доносительство для наших интеллигентов хуже, чем смертный грех. К тому же свидетельство об окончании фельдшерских курсов, по его словам, подлинное. Да и знания в этой специальности господин Стахович показал вполне удовлетворительные.

— Интересно, на что он рассчитывал?

— Ну это как раз просто. Врачей на Аляске и в Сибири ничуть не больше, чем в Вальпараисо. Уж там к его диплому придираться точно никто не стал бы…

— Ладно. Будем считать, что ты меня убедил. В таком случае, сделаем так. Эскадра пойдет дальше, а ты перейдешь на один из пароходов, и вы пробежитесь до Панамы. Все хорошенько разузнаешь, а когда встретимся, доложишь.

— Как будет угодно вашему высочеству. Где назначим рандеву?

— В Сан-Франциско, я полагаю…

Еще каких-то десяток с небольшим лет назад Калифорния, по крайней мере номинально, считалась частью Мексики, а Сан-Франциско был небольшим городком, находящимся, впрочем, в весьма удобном месте. Но несчастная для постоянно меняющихся правительств южного соседа Соединенных Штатов война привела к потере этой благодатной земли. Последовавшая за этим Золотая лихорадка вызвала приток населения и бурное развитие этой территории, так что, когда мы вошли в залив, перед нами открылся большой, богатый и хорошо устроенный город, о котором любил рассказывать оставшийся в команде «Константина» Говоров.

— Кабаков там или если по-ихнему ­­– салунов, видимо не видимо! — рассказывал он внимательно слушавшим его матросам. — Почитай, весь порт в них…

— Ты, видать, дальше салунов никуда и не ходил, — насмешливо заметил Воронихин.

— По первости так, — ничуть не смутился Говоров. — Не помню, как на корабль и вернулся. Линьков старший офицер его благородие лейтенант Ферзен за это дело прописал от души. По сей день ежусь, как вспомню… не слыхали про такого?

— Как же, слыхали. Погиб в Выборгском сражении. Капитан-лейтенантом уже был.

— Царство небесное, — без особой, впрочем, печали перекрестился матрос. — Строгий… у вас то, я как погляжу, начальство доброе. Виданное ли дело, сколь дён в плавании, а до сих пор никого не приголубили!

— Прошли те времена, — усмехнулся старослужащий. — Его императорское высочество генерал-адмирал Константин Николаевич еще в прошлую войну строго настрого запретил телесные наказания во флоте! А год назад о том и императорский указ вышел.

— Ишь ты, — покрутил головой Говоров, — выходит, никакой строгости теперь на службе… о чем я говорил-то?

— Про то, что кроме кабаков ничего и не видел.

— Ага. Поначалу так и было. А потом, когда в следующий раз увольнительный жетон получил, ничего. В парк сходил, музыку послушал. Там почитай, что завсегда оркестр играет, прямо как у вас на пароходе. По улицам походил, народ посмотрел…

— И что? Хорошо люди живут?

— Да как сказать. Не по-нашему, а хорошо! Ходят везде невозбранно, ни на кого не оглядываются. По одеже и вовсе не разберешь, благородного звания человек или вовсе даже мастеровой.

— Ну это ты положим врешь!

— Хочешь побожусь? Хотя, чего лоб крестить, скоро сами все увидите…

— Он не врет, — вмешался внимательно прислушивавшийся к разговору Петер. — В Нью-Йорке ведь тоже так было.

— А как же ты, мил-человек, — усмехнулся от Воронихин, — и пить бросил, и от корабля отстал?

— Да какое там бросил, — вызвав всеобщий смех, вздохнул Говоров. — От этой проклятой напасти разве убережешься?

— И чего?

— Да случился грех. Выпил стаканчик рому, потом другой, да пива сверху… а затем гляжу, подсел ко мне какой-то господин чернявый да носатый. Весь такой обходительный и по-русски говорит гладко. Дескать, жил раньше в России, а потом переехал, но земляка угостить завсегда рад. Ну а мне чего, если масть такая пошла…

— Подпоил значит? — понимающе усмехнулся унтер.

— Был грех.

— А после зашанхаил?

— Все так. Проснулся я утром у него в каморке, а фрегата нашего и след в море простыл. И выходит, что я теперь дезертир. Уж так мне паскудно от этой мысли стало, что и словами не описать. Думал, пойду и в воду брошусь, или еще чего над собой сделаю. А он, словно змей искуситель, так в ухо меду и льет. Дескать, все что Господь не делает, все к лучшему, а я по глупости сам своей удачи не понимаю. Что здесь в Америке народ живет вольно и никаких притеснениев ни от кого не терпит. Хошь на земле работай, хошь в мастеровые иди…

— А ты чего?

— А чего я. Говорю, так мол и так, а кроме морского дела ничего и не умею. Из деревни-то меня уж сколько годов как забрали, забыл, как-землицу-то обихаживать. Ну а он говорит, оно и к лучшему. Матросы хорошие везде нужны, и деньги им платят порядочные…

— Уговорил?

— А куда деваться? Сговорил меня на этот самый «Джон Наркоз», чтоб ему в море сгинуть вместе с капитаном Парксом.

— Это где тебя на цепь посадили?

— На цепь то не сразу. Поначалу я справным матросом считался. Пока язык маленько не выучил и не разобрался что к чему. Видите ли, в чем дело, на нормальном судне доброму марсовому платят никак не менее десятки. Долларов, значит. И в любом порту, если капитана заранее оповестит, имеет право сойти, получив свой расчет чистоганом. А меня господин Абрамсон сговорил за пятерку, да еще и контракт на пять лет.

— Абрамсон этот еврей что ли?

— Ага.

— Евреи — самый последний народ! — скривившись, заметил Петер. — Все как один обманщики и негодяи…

— Это ты, паря, зря, — не согласился Говоров. — Оно конечное дело, людишки эти к торговле и всякому такому весьма способны, однако ж и среди них всякие случаются.

— Тебе Петька не любо, так не слушай. Продолжай, чего там…

— А чего продолжать. Я как это понял, честь честью пришел к Парксу и говорю, что завлекли меня обманом, и терпеть несправедливости не желаю. И ежели он хочет, чтобы я и дальше у него работал, пусть платит настоящую цену, иначе сбегу!

— А он?

— А он мне шиш с маслом! Драться кинулся. Ну я ему и…

— А потом?

— Негры евоные налетели и скрутили меня. Били смертным боем. Пришлось сделать вид, что покорился. Месяца два проплавал смирно, потом попытался убечь. Поймали. Били. Потом еще раз… если бы не этот швед, дай ему Бог удачи, так бы и сгнил заживо в цепях.

— А теперь что ж, опять сбежишь?

— Э нет. Пожил американцем и будя. Недаром говорят, на чужбине что в домовине! Своей волей из России не уйду.

— А что тебе за побег будет?

— Их высокородие господин Юшков сказали, что поскольку я в цепях сидел, будут считать меня пленным и никоторого наказания не назначат. А поскольку я свой срок уже выслужил, то могу выбирать. Хоть в вольнонаемные, хоть в поселенцы…

— А ты что же?

— Не решил пока.

— И в Сан-Франциско боле не хочешь?

— Жить нет. А на берег сходил бы…

— Зачем это?

— Должок одному доброму человеку вернуть надо, — криво усмехнулся матрос. — Нехорошо в заемщиках ходить… Ты бы, господин унтер, замолвил за меня словечко? Богом клянусь, бечь не стану. Дело сделаю и вернусь.

— А много должен-то? У тебя поди и денег нет…

— На это хватит.

Вскоре выяснилось, что рассказывавший о красотах столицы Калифорнии и вольной жизни в ней Говоров нисколько не погрешил против истины. Быстро разросшийся за последнее десятилетие город был весьма разумно устроен. Большие и удобные дома, широкие улицы, хорошо одетые и приветливые люди…

— Чудно, — удивлялся Воронихин. — В парке любого звания человек отдыхать может, и ни одна собака ему слова сказать не имеет права.

— Нравится? — криво усмехнулся Говоров.

— Знамо дело, нравится. У нас нижнему чину в такие места ход заказан. Или вон, бродяга идет. У нас бы его давно в кутузку замели, а тут шалишь, брат! Пока ничего дурного не сделал, полиция трогать не моги…

— Ладно, Лука Иванович и вы, братцы. Спасибо, что проводили, только мне надо к одному знакомцу заскочить. Салуны где, я вам показал, парк тоже, а теперь…

— Годи, — остановил его унтер. — Думаешь, мы не поняли, какого знакомца ты ищешь?

— И какого же?

— Вербовщика твоего, Абрамсона. Так?

— А ежели и так, тогда что?

— Ничего, — процедил сквозь зубы Петер. — За подлость негодяя надо наказать!

— Братцы, вы…

— Веди уж. Малахольный!

Старшим на баркасе в тот день был, как это часто бывало в новом порту, гардемарин де Ливрон. Добравшись до пристани, он велел гребцам ждать возвращающихся из увольнения матросов, а сам решил немного пройтись. Однако стоило ему отойти на пару десятков шагов, как где-то рядом послышалась какая-то возня.

— Кто здесь? — громко спросил он, направляясь в сторону шума, пока не наткнулся на нескольких матросов с «Константина».

— Воронихин, Шахрин, Люттов? — удивился он, узнав ближайших к нему. — Вы что здесь делаете? А это что за…

— Добрый господин, спасите меня! — закричал непонятно почему связанный мужчина. — Меня хотя убить!

— Братцы, вы что же это удумали? — растерялся молодой человек, никогда до сих пор не сталкивавшийся с подобным.

— Ваше благородие, — выступил вперед Ванька. — Вы не подумайте дурного, только это и не человек вовсе!

— А кто?

— Вербовщик. Иуда. Христопродавец. Он моряков в порту сонным вином потчует, а потом на коммерческие транспорты продает.

— Как это было с Говоровым?

— Да, ваше благородие, — отозвался матрос. — Он это. Узнал я его.

— Не слушайте их, добрый господин, — снова начал блажить связанный. — Я не делал ничего дурного или противозаконного. Да, я выступал в качестве посредника и помогал искать матросам новую работу. Но…

— Молчи, гнида! — кто-то из моряков ткнул вербовщика в бок, после чего тот заткнулся.

— Братцы, я все понимаю, но разве можно лишать человека жизни? Есть же суд, закон в конце концов…

— Помилуйте, Андрей Карлыч, нешто мы душегубы какие? — снова подал голос Шахрин. — На что нам его убивать? Так, поучить маленько, чтобы не смел более русского матроса тронуть!

— Ты мне правду говоришь?

— Когда я вам врал, господин гардемарин? — очень искренне возмутился кочегар, пять минут назад собиравший камни, чтобы напихать негодяю за пазуху. — Даже обидно как-то…

— Но если так…

— А про закон, ваше благородие, — вздохнул Говоров, — он вам все правильно рассказал. Дело это хоть и малопочтенное, однако ж для суда не годится. Вот и выходит, что кроме нас и Господа его никто не накажет.

— Спасите, — снова пискнул пойманный.

— Да заткните вы ему уже рот! Вот что, братцы. Если смертоубийства не будет, то я с вами. А поучить, что ж… поучите!

— И как же?

— Знаете, мы со своими товарищами после выпуска из корпуса поклялись, что ни разу не прибегнем к телесным наказаниям и не ударим ни одного матроса. Однако, по здравому рассуждению, иногда без этого не обойтись. Выдать негодяю двадцать пять (?) линьков!

Поначалу никак не ожидавшие такого решения матросы немного растерялись, но потом пришли к выводу о его справедливости, после чего содрали со своей жертвы одежду и привязали к торчащему из земли столбику, бывшему некогда сваей. Двадцатью пятью ударами тоже не ограничились, тем более что их особо никто и не считал. После чего избитого вербовщика бросили на берегу, а сами вернулись на баркас.

— Гляди, падла, — посулил поскуливавшему вербовщику Говоров, — другой раз не помилуем!

— А если в полицию заявит? — тихо спросил Петер.

— Его слово против нашего, — твердо ответил Воронихин. — Никто не признается, стал быть ничего и не было!

[1] Gringo от исп. griego — грек. Слово «гринго» впервые было зафиксировано в 1786 году в кастильском словаре Терреро и Пандо. Изначально оно использовалось в Испании для обозначения иностранцев, не являющихся носителями испанского языка. В дальнейшем закрепилось за гражданами САСШ.

[2] До 1871 года эти посты в правительстве Чили были объединены.

[3] Подлинный случай, произошедший правда, несколько позже.

[4] Колона — порт на атлантическом побережье Панамы.

[5] Так же подлинный случай.

Друзья, с Днем ПОБЕДЫ!!! УРА!!!