Побаловав нас относительно хорошей погодой первые три дня, Тихий океан вскоре решил, что этого достаточно и познакомил нас со своим бурным нравом. Начавшийся вскоре шторм длился целых восемь дней так, что во второй половине ХХ века ему непременно дали бы какое-то красивое женское имя [1]. Тем не менее мы продолжали упорно двигаться на север, пока наконец не достигли главного порта Чили — Вальпараисо.

В средине ХIХ века — это небольшой городок, раскинувшийся на окружающих порт гористых склонах. Защищенная от ветров и морских течений бухта без труда вместила нашу маленькую эскадру. Точнее то, что от нее осталось. Увы, непогода сделала свое дело и вынудила небольшой отряд русских судов разделиться. Первыми в Вальпараисо пришли большие пароходы и паровые фрегаты. Потом подтянулся вынужденный из-за перерасхода угля идти под парусами «Морж» и другие парусники. К сожалению, не обошлось и без потерь. Небольшой в триста брутто-тонн барк «Нева» пропал во время урагана вместо со всей командой, и больше мы его никогда не видели.

Впрочем, все это выяснилось несколько позже, а пока мы усиленно чинили поврежденный во время штормов такелаж, пополняли запасы и отдыхали. С последним, к слову, никаких проблем не было. Несмотря на весьма скромные размеры и небольшое население, Вальпараисо уже успел заслужить славу латиноамериканского Сан-Франциско.

В его порту и на улочках расположенного в низине административного центра можно встретить людей со всего света. Разбитных моряков, работящих китайских кули, степенных коммерсантов, важных католических падре и все еще поклонявшихся тайком своим языческим идолам индейцев. В общем, не будет преувеличением сказать, что главный чилийский порт представлял собой Новый Вавилон, хоть и довольно миниатюрный.

Утомленные долгим переходом матросы и переселенцы с удовольствием сходили на берег, чтобы немного развеяться и почувствовать под ногами твердую землю. Ну и выпить, конечно же. Тем более что местная виноградная водка — «Писко» оказалась довольно-таки дешева, при вполне пристойной крепости. Правда, местные ее в отличие от русских «маринерос» обычно разводили.

В один из первых дней, можно сказать сразу после выполнения всех необходимых формальностей, великая княгиня Анастасия распорядилась устроить для всех желающих небольшой концерт. Не прошло и часа, как пристань, на которой и происходило представление, оказалась заполнена толпами народа, желающими послушать музыкантов из далекой и загадочной России, о которой здесь мало кто слышал. Успех среди не слишком избалованной подобными зрелищами публики был полный! Чем вскоре и воспользовались два неразлучных друга Шахрин и Люттов.

Собственно говоря, идея, конечно, принадлежала ушлому голштинцу, сумевшему уговорить своего русского приятеля и еще пару музыкантов. Один из которых играл на мандолине, а другой на скрипке. На себя Петер взял обязанности импресарио, в чем неожиданно преуспел. В самом деле, в любом портовом кабаке, как правило, выступали свои музыканты и танцовщицы, но пронырливый немец всякий раз как-то ухитрялся договориться, и им разрешали выступить.

Платить, правда, не платили, ограничиваясь выдачей кормежки и выпивки, но зрители частенько благодарили артистов парой-тройкой мелких монет, благодаря чему участники их квартета или скорее все-таки трио возвращались на корабль сытыми и при деньгах. Как говорится, копейка к копеечке, сентаво к реалу, песо к песо.

— Вот бы Габи уговорить с нами выступить, — в который раз закинул удочку немец, просительно поглядывая на приятеля. — Уж больно сладко поет, как это… чертовка! Совсем другие деньги пошли бы…

— Иди к его высочеству, кто тебе не дает? — ухмыльнулся Шахрин, зачехляя инструмент.

— Со мной не отпустят, — сожалеюще вздохнул голштинец­, а ты все-таки почти жених.

— А по сопатке?

— А ты бы, Иван, не кобенился, — вмешался в разговор игравший на мандолине Ефимыч, происходивший, как и Шахрин, из дворовых, только сумевший накопить деньжат и решивший вложить их в меховую торговлю на Дальнем Востоке. — Тебя обчество просит!

— Вот пущай «обчество» на ей и женится, — огрызнулся Ванька, которому изрядно надоели все эти разговоры.

— А чего? Я хошь сейчас! — подбоченился Ефимыч.

— Возможно это не такая уж дурная мысль, — заметил вольнонаемный помощник фельдшера Стахович, беря подмышку и футляр со скрипкой. — Её высочество наверняка даст за этой девушкой хорошее приданое.

— Так и я об чем! — поддакнул Ефимыч.

— Чего ж не посватаетесь?

— Мне нельзя, я — шляхтич! — вздернул нос уроженец Брест-Литовска. — К тому же у меня есть диплом. И если бы не отсутствие вакансий, я был бы сейчас лекарем, а вы называли меня «ваше благородие»!

— Я даже знать, где он его купил, — шепнул на ухо товарищу Петер.

— Диплом или дворянскую грамоту? — так же тихо спросил Ванька.

— И то, и другое, — ответил Люттов, после чего они дружно рассмеялись.

Вернувшись на пристань, они быстро нашли баркас своего парохода, у которого уже начали собираться моряки. Большинство из них были крепко выпивши, но на ногах держались и вели себя, что называется, подобающе. Только один матрос, пришедший раньше других, мирно спал на банке, да так крепко, что разбудить его получилось только на корабле.

Правда в этот момент выяснилось, что он не только не с «Константина», но и вообще не русский.

— Это что еще за тело? — удивленно спросил стоявший на вахте де Ливрон.

— Не могу знать, ваше благородие! — растерянно отозвался старшина шлюпки. — Приблудился окаянный…

— И что теперь с ним делать?

— Дык проспится, тогда и узнаем, какого звания человек.

— Господин Стахович, — обратился к помощнику фельдшера гардемарин. — Нет ли у вас средства вернуть сознание этому индивиду?

— Если только оно у него изначально имелось, — ухмыльнулся литвин и через минуту вернулся с большим пузырьком нашатырного спирта.

Как ни странно, чудодейственное средство сработало, и немного очухавшийся моряк сумел сообщить, что является подданным Французской империи, служит марсовым на фрегате-блокшипе «Инферналь», а зовут его Жюльен Лагаш.

— Так он же недалеко стоит! — хмыкнул заинтересовавшийся всей этой историей Шахрин.

— Надо доставить его на корабль! — решительно заявил де Ливрон и распорядился грузить начавшего отходить француза в баркас.

— Давайте подсоблю, — подхватил его под руку Ванька, и скоро они двинулись на веслах по направлению к французскому судну.

— Эй на «Инфернале»! — громко крикнул де Ливрон, хорошо знавший язык своих предков.

— Стой! Кто идет⁈ — по уставу, но как-то заполошно ответил часовой, по всей видимости ухитрившийся под плеск волн заснуть и теперь пытающийся реабилитироваться.

— Мы привезли вашего матроса, попавшего к нам по ошибке!

— Вот значит, как, — раздался сочный бас, принадлежавший очевидно какому-то начальнику. — И кто же этот недоумок?

— Он назвался Жульеном Лагаш!

— Так я и думал! — расхохотался невидимый собеседник. — Ладно, давайте эту падаль сюда!

Парадный трап на практически разоруженном и превращенном в транспорт фрегате оказался сломан, или скорее не отличавшийся любезностью французский офицер не захотел его спускать, так что Лагашу пришлось подниматься на свое судно по веревочной лестнице, именуемой штормтрапом. Из-за чего он пару раз едва не свалился, но обладатель сочного баса успел подхватить его за шиворот и втащить на борт. После чего осветил фонарем баркас и, разглядев военную форму, стал немного любезнее.

— Вы русский?

— Имею честь быть им! — с достоинством ответил де Ливрон.

— Спасибо, что вернули этого недоноска, но, говоря по чести, если бы вы просто выкинули его за борт, я не слишком расстроился из-за такого убытка.

— Это ваше дело, месье! — изобразил легкий поклон гардемарин и велел гребцам навалиться на весла.

Казалось, еще несколько минут, и они вернутся на ставший им родным пароход и смогут отдохнуть, но у судьбы на этот счет были свои планы. Сидевший без дела на кормовой банке Шахрин услышал какой-то странный звук и, присмотревшись в окружающую их темноту, вдруг закричал: «Табань»!

— Ты с ума сошел, братец? — вопросительно посмотрел на него де Ливрон, с которым у Ваньки несмотря на разность положения были почти приятельские отношения.

— Тише, вашбродь!

— Кто-то стонет, — поддержал товарища Петер. — Человек за бортом!

К счастью, поиски выдались недолгими и скоро им удалось поднять на баркас какого-то моряка в изрядно потрепанной одежде и с кандалами на одной руке.

— Что за черт? — удивился гардемарин. — Ладно, гребите к пароходу, там разберемся.

Пока они плыли, спасенный все время пытался им что-то сказать, но никто не понимал его языка.

— И не немецкий, и не английский, а черт его знает, что за речь! — хмыкнул де Ливрон, пытавшийся понять, о чем говорит спасенный.

— Это шведский, — пояснил Петер. — Он говорит, что его силой удерживали на американском клипере.

— Ты уверен? — насторожился гардемарин.

— Конечно. Я ведь голштинец и говорю на датском. А эти языки очень похожи.

Такой экстраординарный случай требовал самого тщательного разбирательства, но, к счастью, ни старший офицер, ни командир, ни сам великий князь еще не спали.

— Мое имя Густав Ларсен, — рассказал немного пришедший в себя швед. — Я служил на «Королеве Кристине», но однажды отстал от своего судна. Это было в Шанхае. Там нет шведского консульства, но я решил, что сумею добраться до родины, нанявшись на другой корабль. К моему несчастью, это оказался американский клипер «Джон Наркос» и с тех пор, как я поднялся на его борт, не было ни дня, чтобы я не проклинал свою глупость!

— Почему?

— Этот чертов янки обращается с нами хуже, чем с рабами, и ему все равно, что мы белые. Нас бьют, плохо кормят, а когда один из нас попытался возмутиться, мистер Паркс пристрелил его. Умоляю, спасите меня!

— И много на вашем корабле таких пленников? — поинтересовался я.

— Четырнадцать человек, господин капитан.

— Перед тобой принц Константин, — поправил шведа Петер. — Которого следует называть королевским высочеством!

— Ради всего святого, ваше высочество, — взмолился спасенный. — Я много слышал о вашей храбрости и благородстве. Не дайте мне сгинуть на чужбине, и всю оставшуюся жизнь я буду благословлять ваше имя!

— Хорошо, — кивнул я. — Россия помимо всего прочего является не только участником, но и гарантом Балтийского Согласия и не только имеет право, но и обязана защищать моряков всех входящих в этот союз стран.

— Кстати, к каким нациям относятся остальные пленники вашего капитана? — поинтересовался внимательно слушавший показания шведа Беклемишев.

— Точно сказать не могу. Но среди них есть негры, китайцы и… да, точно. Мне кажется, есть и русский.

— Вы уверены? — насторожился жандарм.

— Честно говоря, нет, но он очень сильный и поэтому его почти постоянно держат в цепях, а не только в порту как нас.

— Константин Николаевич, а не наведаться ли мне с дюжиной морских пехотинцев на этот самый клипер?

— В чужом порту? — внимательно посмотрел я на подчиненных, после чего скривил губы в нехорошей усмешке, — непременно-с!

Впрочем, первым свой ход сделал владелец клипера. Едва начало светать, как к борту нашего парохода подошла гичка всего с парой гребцов, на корме которой восседал надменный американец в морской фуражке с позеленевшим от времени медным якорьком на околыше.

— Эй, на «Константине», — заорал он. — Я знаю, что у вас на борту мой человек, и требую его вернуть!

— А если я пошлю вас к черту? — поинтересовался я, удивляясь про себя подобной наглости.

— Не советую. Я уже дал знать американскому консулу и, если откажетесь, вам придется иметь дело со всей мощью Соединенных Штатов!

— Хорошо. Поднимайтесь на борт, тут и поговорим! — ответил я и перевел взгляд на Беклемишева.

— Все готово! — кивнул он.

— Значит так. Пока мы Юшковым будем беседовать с этим прохвостом, одна шлюпка с Беклемишевым отправляется осматривать клипер, другая с кем-нибудь из офицеров идет на берег и сообщит властям, после чего тащит сюда американского консула. И дайте знать Шестакову, пусть будут наготове. Сдается мне, без военной демонстрации не обойтись.

Несмотря на то, что благоразумие никогда не относилось к числу достоинств мистера Паркса, стоило ему подняться на нашу палубу и увидеть отделку «Великого князя Константина», а также полдюжины вооруженных револьверами и карабинами матросов, он все же сбавил тон и стал вести себя чуточку любезнее. Для американца.

— Что у вас стряслось? — взял на себя обязанности вести переговоры Юшков.

— Вы прекрасно знаете, что случилось, — хмыкнул янки. — Мой матрос решил, что он самый умный и сбежал до того, как истек его контракт. Теперь я хочу его вернуть.

— Контракт?

— Конечно. Неужели вы думаете, что я такой простак и не знаю, как вести дела? Разумеется, эта шведская свинья заключила договор. Слушайте, я не знаю, как у вас, а у меня не так много времени. Поэтому верните мне моего матроса, да и дело с концом!

— Не так быстро, мистер Паркс. Вы отдаете себе отчет, что Ларсен — подданный Королевства Швеции, а вовсе не ваш раб, как можно было подумать, глядя на его кандалы?

— Какого черта? — возмутился начавший подозревать неладное американец. — Мне нет дела до его национальности или подданства. Любой свободный человек может заключить контракт и обязан после этого его выполнить!

— Это без сомнения так, но зачем вы заковали его в оковы?

— Затем, что он был ленив и нарушал дисциплину! Я имею право наказывать своих людей и вообще, что тут происходит? Или вы отдаете мне матроса, или я немедленно отправляюсь к своему консулу!

— Не стоит беспокоиться. Мы уже послали за ним.

— Что⁈

— Что слышали. Вы обвиняетесь в похищении людей и работорговле. Поэтому дождетесь приезда консула здесь…

— Да я вас…! — подскочил Паркс, пытаясь одновременно выхватить из-за пазухи маленький пистолет, но тут же свалился на палубу от удара под дых.

— Сиди тихо, падаль, — пробурчал Воробьев, обезоруживая капитана клипера.

— Стойте, — прохрипел начавший осознавать пагубность своих заблуждений американец. — Я, кажется, погорячился, так что давайте успокоимся и договоримся, как белый с белым! Оставьте, если хотите, матроса себе, все равно от него мало толку, но меня отпустите, ведь я не сделал ни вам, ни вашей стране ничего дурного!

— А вот это мы скоро выясним, — одними уголками губ улыбнулся Юшков.

В другой ситуации разбирательство могло занять уйму времени, тем более что ни у Швеции, ни у России не было в Вальпараисо даже консульства. Однако присутствие брата Российского императора и нескольких военных кораблей сделали свое дело.

Ларсен не ошибся, среди пленников Паркса действительно оказался русский матрос Федор Говоров с корвета «Новик», отставший от своего корабля в Сингапуре и попавшийся, на свою беду, к вербовщику. Тот немедленно продал не знавшего языка матроса на клипер, после чего Федор оказался в фактическом рабстве. Собственно говоря, все остальные члены команды, за исключением разве штурмана, боцмана и двух негров-рабов также были жертвами обмана и работали по принуждению.

Впрочем, контракты, на которые ссылался Паркс, действительно существовали. Правда вместо подписей на них были отпечатки пальцев упоенных вусмерть матросов.

— В нашей стране это имеет юридическую силу! — заметил с кислым видом американский консул Девид Старквезер.

— В нашей тоже, но только если подписывающийся неграмотен, — парировал Юшков. — Герр Ларсен, вы умеете писать?

— Конечно, — охотно ответил швед.

— Что ж, — вынужден был уступить дипломат. — Несмотря на некоторую нелегитимность ваших действий, я признаю, что мистер Паркс нарушил закон. В связи с чем Ларсен и Говоров могут расторгнуть контракт. Как, впрочем, и остальные члены команды клипера, кроме, разумеется, принадлежащих ему рабов.

— Какого черта? — пытался протестовать капитан. — Почему вы меня не защищаете? Я американский гражданин!

— Среди членов вашей команды, — процедил ледяным тоном Страквезер, — тоже были белые американцы, которых никто не имел права держать в кандалах. И можете быть уверены, мистер Паркс, я приложу все силы, чтобы в Штатах узнали о том, как вы ведете дела!

— Что же касается вашего высочества, — изобразил короткий поклон консул, — я надеюсь, что печальный инцидент не станет омрачать отношения между нашими странами? Тем более, что по слухам вы и сами не безупречны в этом смысле?

— Что вы имеете в виду?

— Ту бразильскую девушку, которая так красиво поет в хоре вашей высокородной супруги. Ходят слухи, что она покинула Рио-де-Жанейро не по своей воле, и ее там разыскивает хозяин.

­– Позвольте, ваше высочество, — вмешался в наш разговор отец Василий, приводивший к присяге матроса Говорова, да так и оставшийся в салоне, где происходило разбирательство.

— Извольте, батюшка, — кивнул я, пытаясь при этом собраться с мыслями.

— Да будет вам известно, господин консул, — прогудел священник, — что по бразильским законам, при крещении рабов в свидетельстве должна быть сделана соответствующая запись, в противном случае они считаются свободными. И поскольку в метрике госпожи Габриэллы Сантос такой отметки нет, не существует никаких оснований считать ее рабыней!

— В таком случае, — немного смутился Старквезер, — прошу прощения. Меня неверно информировали.

— Ничего страшного. Рад был познакомиться.

— Взаимно, сэр.

— Это правда? — спросил я у священника после того, как консул и чилийский пристав покинули наш пароход.

— Конечно.

— Но как…?

— Узнал-то? — усмехнулся в бороду отец Василий. — Так Господь меня надоумил законами поинтересоваться.

Несмотря на то, что обнаружил беглеца с клипера именно Шахрин, на разбирательство его не вызывали, удовольствовавшись показаниями де Ливрона, да еще Люттова, служившего переводчиком. Поэтому он вышел на верхнюю палубу, где в закутке между якорным кабестаном и канатным ящиком обычно собирались свободные от вахты матросы.

— Глядите, Ваньша с рыбалки пришел! — встретили его смехом товарищи.

— Хотел ишо одну русалку пымать, а словил шведа!

— Оставьте парня! — хмуро буркнул все еще сердящийся на Шахрина Воронихин. — Он своего брата матроса, можно сказать, от верной гибели спас, а вам хиханьки!

— Да ты что, Иваныч, мы же шутейно.

— То-то что шутейно!

— А что теперь с этим, как его, Говоровым станет?

— Это уж как его императорское высочество господин генерал-адмирал распорядится. С одной стороны, он, конечное дело, дезертир. С другой, вроде как в плену был.

— Да уж, в прежние времена разбираться не стали, засекли бы линьками и вся недолга…

— За что⁈

— А для порядку!

— Спасибо, Лука Иванович, — тихо шепнул унтеру, присаживаясь рядом Шахрин.

— Кушай не обляпайся.

— Сыграл бы ты, Иван, что ли для души. Или теперь только в кабаке за деньги?

— Отчего же не сыграть хорошим людям? ­– не стал чиниться кочегар. — Сейчас за гармонью сбегаю.

Однако пока он спускался к себе вниз за инструментом, а потом возвращался обратно, на палубу вышли две девушки. ­ Горничная великой княгини Глаша и… Габи. Одетая ради холодной погоды в подаренную Анастасией Александровной шубку на заячьем меху и цветастом платке. Отчего вид имела с одной стороны весьма странный, а с другой до невозможности умилительный.

— Чего встал? — с вызовом поинтересовалась разбитная Глаша. — Играй, раз пришел!

— Это мы запросто, — ухмыльнулся недолюбливавший ее за то, что слишком уж задирала нос, Шахрин, и растянул меха.

'Груши спелые у Глаши, а у меня морковка.

Перелез через забор — получился Вовка'!

Внимательно прислушивавшиеся к ним матросы дружно захохотали, а сконфуженная Глафира хотела было уйти, но Габи не согласилась и осталась стоять. Всем своим видом показывая, что хочет послушать, как он играет.

— Пропал парень! — хмыкнул кто-то из моряков.

— Любопытно, до Аляски дотянут или к примеру, в Сан-Франциско окрутятся? — поддакнул другой.

— Цыц, дурни! — буркнул Воронихин. — Накаркаете еще…

[1] Традиция давать ураганам женские имена появилась во время Второй Мировой войны, когда американские синоптики стали называть карибские шторма в честь своих жен и тещ, намекая таким образом на их буйный нрав. В 1955 году это правило стало общепринятым.