Мятный чай я все же сделала. Правда, пришлось покопаться в кухонных шкафчиках и перерыть все ящички в столешнице, чтобы найти нужный. Но мне самой не помешала бы мята для успокоения, так что потраченное время того стоило.

Думать о Громе, о том, что теперь между нами, о Лоле и ее провокациях не получается. Мозг противится обрабатывать информацию, отвергая любые попытки. Хочется просто поесть и лечь спать. Без всяких размышлений на тему и обсуждения неприятных моментов.

А то, что Олег скоро тоже спустится — неизбежно.

Громов и тактичность — понятия несовместимые. С молчаливостью — то же самое. Так что разговор все равно состоится. А какой — вопрос второстепенный.

Последний раз угрюмо ткнув омлет лопаткой, снимаю сковороду с плиты и принимаюсь резать свежий салат из огурцов и помидоров. Это все, что удалось отыскать в бескрайнем холодильнике. Фраза «мышь повесилась» — точно про его запасы продовольствия.

Сразу видно, что он еще не обжился.

Сажусь за широкий стол-остров с мраморным покрытием. С наслаждением провожу ладонями по гладкой угольной поверхности с золотистыми вкраплениями волн и немного завидую другу детства.

Так просто взять и купить целый дом. По щелчку пальцев. В то время как мне придется корячиться всю жизнь и даже больше, чтобы выплатить ипотеку на такое жилье.

Зависть — плохое чувство, Ника. Прекращай. Твою сестру оно до добра не довело.

Что верно, то верно…

Стук вилки о тарелку эхом разносится по столовой. Я ем, практически не ощущая вкуса. Зато мятный чай, дымящийся в кружке, щекочет ноздри. Кажется, что запах успокаивает мысли, но, возможно, это просто самовнушение.

В любом случае, чтобы там ни было, главное — результат.

Я уже почти доела омлет и выпила чай, но Олег так и не появился. В доме стоит абсолютная тишина, звенящая в ушах, однако в моей голове одна мысль громче другой. Меня окутывает целый ворох сомнений. И чем дольше Олег не спускается сюда, тем сильнее давит в груди.

Решил не мешать? Поесть один? Или прямо сейчас они с Лоло обсуждают меня и смеются?

Предположение о том, что Гром мог уснуть, отметаю сразу. Не мог. Он сова: очень поздно ложится и поздно встает. А сейчас только десять часов вечера.

Думать о том, что я банально привыкла к тому, что бывший друг всегда проявляет настойчивость и появляется тогда, когда нужен, не хочется. И то, что эта тяжесть в груди связана с тем, что я жду его, — тем более.

Наливаю вторую кружку мятного чая, обнимаю ее ладонями, поднимаюсь и иду в соседнюю комнату. В гостиной из мебели только книжный шкаф и кресло-качалка напротив молчаливого камина, который теперь простаивает без дела.

Выбор невелик, поэтому я устраиваюсь в кресле. Смотрю в разинутый рот камина с железными зубами-прутьями и представляю, как бы трещали поленья, а огонь согревал озябшие конечности, если бы кое-кто не поленился наколоть дров накануне.

Но, наверное, это уже попахивает наглостью с моей стороны.

Появления Грома я не замечаю, полностью растворившись в каких-то незначительных думах. Или он научился ходить тихо и бесшумно, как кот, или я попросту задремала. Уже не угадаешь.

Только когда рядом с креслом из воздуха появляется стул, я понимаю, что больше не одна.

— Омлет подгорел, ты в курсе? — говорит Олег, пытаясь умоститься на высоком барном стуле с низкой спинкой.

— Не выдумывай. Я его постоянно помешивала, он не мог подгореть. А если тебе попался такой кусок, значит, ты слишком вредный.

Даже поесть успел. Вот это я ушла в себя… Но, если говорить объективно, то всего лишь сильно устала — логичное объяснение тому, что я на время выпала из реальности.

— Просто признай, что готовка — не твое.

Спорить или препираться с ним не хочется, поэтому я соглашаюсь:

— Хорошо. Готовка — не мое. В следующий раз сам будешь готовить.

— Договорились, — довольно щурится Гром, а на его лице появляется знакомая ехидная ухмылка. Словно я о чем-то проговорилась и еще этого не поняла.

Лишь спустя минуту до меня доходит, почему этот гад довольно лыбится.

Следующий раз. Я сказала: «Следующий раз».

— Ладно, расслабься, Веснушка. Я пошутил. Омлет был вкусным, спасибо, — улыбается парень, и в комнате вдруг становится тепло. Так, будто в камине загорелся огонь. — И чай тоже.

— На здоровье. Тебе бы продукты купить.

— Завтра этим и займемся.

— Займешься, — поправляю его, не желая ничего слышать об общем досуге. По крайней мере до тех пор, пока не разберемся с пропастью доверия между нами.

Да и просто с тем, что между нами.

Фыркнув, Гром наклоняется к моей чашке с чаем и отхлебывает прямо из нее. По глазам вижу — провоцирует. Намеренно. Опять. Поэтому не реагирую. Лишаю его удовольствия, ощущая себя по меньшей мере снежной королевой.

И задаю нейтральный вопрос:

— Почему ты решил переехать в этот коттедж? Что стало с загородным домом твоих родителей?

— То был дом бабушки, не родительский. Отец терпеть не может ваше захолустье. Он всегда считал, что ба должна жить в огромном пентхаусе в центре города, как и вся чета Громовых. Но ей было все равно на деньги. Она считала это выпендрежем. Позерством. Поэтому до конца жизни прожила здесь, назло отцу. И занималась тем, что ей нравилось.

— Ты никогда не рассказывал мне об этом. — Хмурюсь, закусывая нижнюю губу.

— А зачем? Поверь, это очередная скучная и душная семейная история из жизни одного богатенького мажорчика, — он пожимает плечами и мрачнеет. Отворачивается, глядя в окно, в котором ничего не разглядеть из-за опустившейся ночи и близости леса.

Он неправ. Мне всегда было интересно, чем живет и дышит друг детства. И до сих пор этот интерес никуда не делся. Но болтливый парень тут же превращался в замкнутого молчуна, стоило заикнуться о его семье.

Поэтому я решаю воспользоваться тем, что Олег сам заговорил о родителях и «ба», как он любил ее называть.

— Чем занималась твоя бабушка?

Анастасия Геннадьевна была хорошим человеком. Добрым и открытым. Она пекла самые вкусные оладьи на свете и заваривала обалденный чай на травах, аромат которого я помню до сих пор. В детстве всегда обращаешь внимание больше на чувства и эмоции, не придавая значения остальному. Но в гостях у Грома я была нечасто. Мы больше зависали на улице или тусили в гаражах.

Или изредка ночевали у меня дома. Тайно.

— Она писала книги. Любовные романы, — он приподнимает уголок губ в ухмылке. И если не обращать внимания на выражение лица, можно заметить отголоски затаенной печали в глазах парня. — Еще одна причина разногласий с отцом. Писульки — профессия, недостойная четы Громовых, — кривится Олег, вероятно, пародируя манеру речи отца.

Писульки…

Порисульки…

Последняя фраза отзывается болезненным эхом внутри меня.

Как же знакомо.

Возможно, будь я на месте Анастасии Геннадьевны, тоже бы сбежала от такой родни.

Отбрасываю от себя мысли, что по-хорошему мне придется поступить точно так же.

Не сейчас…

— Мне жаль. — Голос надрывается и хрипит от одолевших эмоций.

Я даже представить не могу, через что прошел Гром, когда ее не стало.

— Не стоит. Ба прожила хорошую жизнь. И так, как хотела. Вопреки всему. Вопреки всем. Выбрав себя и свой путь, она стала счастливой. И, в отличие от моей матери, улыбалась каждый день. — Во взгляде Олега намертво застыла тень прошлого.

Прежде чем продолжить, он ненадолго замолкает. Я же не смею его тревожить. Молча слежу за сменой эмоций на лице парня. Опускаю глаза на мужские ладони, непроизвольно сжимающиеся в кулаки. Поднимаюсь вверх, к предплечьям с татуировками молний. Рукава серой толстовки закатаны, и я вижу, как от напряжения на руках выступают синие полоски вен.

— Я стремлюсь к тому же. Хочу выбрать себя и свое счастье. Выбрать свой путь. Не назло отцу, а просто потому, что так велит мне сердце. А теперь и душа. — Он поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

Я тушуюсь под его взглядом. Крепче сжимаю в руках чашку с мятным чаем, на ободке которой остался невидимый след от его губ.

Намек слишком жирный. Его сложно не понять. Но я не спешу отвечать на смысл, заложенный между строк.

Вместо этого спрашиваю то, о чем хотела узнать очень давно и все никак не решалась:

— У тебя непростые отношения с родителями?

Бабушка Грома умерла, чуть-чуть не дожив до выпускного любимого внука — всего полгода. Олег тяжело переживал утрату. Пускался во все тяжкие. И едва не ввязался в ужасную историю из-за очень плохой компании.

Но зато творил в этот период просто как бог. Писал настолько душещипательные, запоминающиеся песни, что в конце концов они принесли славу тогда еще никому не известной гаражной андеграунд-группе Devil Inside.

Так Гром и стал популярным музыкантом.

Но, видимо, не тем, кем его видели родители.

И я узнаю об этом только сейчас.

Неприятно признавать, но именно Лола вывела Олега из депрессии. Я же оказалась абсолютно бессильна. И бесполезна, несмотря на то что пыталась изо всех сил и делала все что могла. Я старалась поддерживать лучшего друга, но он всячески отталкивал меня и избегал. Скрывал свои пьянки с «друзьями», которых мы с сестрой видели впервые в жизни. И чем сильнее я пыталась вытянуть его, тем сильнее он отдалялся от меня — и все больше сближался с Лолой.

Только ближе к выпускному Гром вновь начал общаться со мной, играя роль сурового старшего брата. Причем с излишним рвением. Тогда же они с Лоло официально стали парой. И, возможно, именно в тот момент он уже не был мне другом, но я этого еще не понимала.

— Непростые отношения, говоришь, — парень хмыкает, делая небольшую паузу, будто задумавшись. — Ну, можно сказать и так. Понимаешь ли, Веснушка, я — та самая паршивая овца. Непутевый младший брат, на которого махнули рукой, продолжая оплачивать капризы, лишь бы не бунтовал и не выпендривался. Не позорил громкую фамилию Громовых в элитных кругах. Мое дело — успешно окончить универ, положить отцу диплом на стол и — желательно — свалить за границу. В идеале — управлять дочерним холдингом компании. И то если повезет. Как говорится: с глаз долой, из сердца вон, — он разводит руками и смотрит на меня ехидно. Прикрывая боль, что сквозит в его изумрудном взгляде.

Меня топит сочувствие. Я, наконец, в полной мере осознаю, почему мы так похожи. Почему, несмотря на разногласия, нам все равно так комфортно друг с другом. И почему за эти годы я так и не смогла избавиться от чувства, будто знаю Олега целую вечность.

— Не надо на меня так смотреть, я знаю этот взгляд. — Он нахохливается, как рябой воробей в зимние холода. Передергивает плечами. — Жалость…

— Я тебя не жалею, — спешно перебиваю его. Сжимаю пальцами кружку, пытаясь получить хотя бы небольшую порцию тепла, но чай давно остыл.

— Сказки не рассказывай, Веснушка. Я знаю тебя достаточно, чтобы заметить очевидное.

— Я уже давно не та девчонка, которую ты знал, — отрезаю бескомпромиссно и сурово свожу брови на переносице.

По крайней мере, хочу, чтобы так выглядело.

— А мне кажется, — он наклоняется ближе, — что где-то глубоко в душе, ты все тот же наивный Рыжик. — Тычет указательным пальцем мне в грудь, за что тут же получает по наглой лапе, но не обижается, убирая руки. — Наивный и ранимый. Так что… У нас намного больше общего, чем ты думаешь. Богатые, бедные, — растягивает слова. — Везде одно и то же. Если не повезло с родителями — это на всю жизнь. — С его губ слетает нервный смешок.

Я не нахожу, что ответить на злую, саркастичную шутку, поэтому замолкаю. В голове становится как-то пусто. Обсуждать тяжелые темы больше не тянет.

Оглядев коттедж в очередной раз, любопытствую:

— Что стало с домом Анастасии Геннадьевны? Почему ты решил переехать? Расскажи, раз уж у нас тут вечер откровений. — Попытка улыбнуться с треском проваливается. Заметив это, парень скалится, демонстрируя ровный ряд жемчужных зубов.

Но даже звериный оскал тускнеет, когда он отвечает:

— Там слишком много воспоминаний о ба и о детстве, — тихо произносит Гром, и я успеваю тысячу раз пожалеть о своем неуместном любопытстве. — Я физически не мог продолжать там жить.

— Поэтому решил купить дом посреди леса? Как в песне про лесника и проклятый старый дом? — Все-таки выдавливаю из себя улыбку, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

— А что? Неплохое сравнение, — зловеще лыбится Олег в ответ, не размыкая губ. — Но я предпочитаю сказку про волка и красную шапочку. Для взрослых, — понизив голос и облизнувшись, добавляет он.

— Ну ты и извращенец, — закатываю глаза, радуясь, что мы свернули со скользкой дорожки опасных и травмирующих тем.

— Дело не в этом. Просто «одинокий демон» — звучит как-то слишком печально, не находишь? — вдруг серьезно спрашивает он, пристально глядя мне в глаза, словно пытаясь просверлить взглядом черепную коробку и узнать ответы на все свои вопросы.

— Ты не одинок. У тебя есть родители, друзья, группа. Толпы фанатов. Старший брат, в конце концов. Я знаю, что Дима хорошо к тебе относится.

Вот только правда в том, что Гром одинок в душе. Как и я сама. Но я не хочу, чтобы он так считал, поэтому и говорю все это.

— Тогда почему я сейчас здесь, а не там, с ними? — Он играет желваками. Злится, будто я не хочу понимать его. Не хочу сближаться с ним снова.

И в этом есть доля правды.

Сближение с другом детства грозит очередными проблемами лично для меня. Это мы уже проходили. И я не собираюсь дважды наступать на одни и те же грабли. По крайней мере, пока не буду уверена в том, что Гром искренен в своем порыве.

И в своих чувствах ко мне.

— Потому что решил отомстить Лоло? — все же произношу очевидное.

В гостиной повисает тишина. Такая тяжелая, что ее можно черпать совком для угля, стоящим возле камина.

— Да. Решил. И продать бабушкин дом, и купить дачу на лето я тоже решил по этой же причине, — саркастически выплевывает мажор. — Лоло ведь центр вселенной, не так ли? А пыталась ли ты хоть раз заглянуть глубже того, что лежит на поверхности?

— Однажды я уже заглянула в твой омут, и едва выжила, когда ты решил меня бросить, не объяснив причин! — Я с грохотом ставлю кружку на круглый стеклянный столик рядом с нами. Поднимаюсь с кресла, намереваясь уйти, но что-то во взгляде Грома останавливает меня.

С шумом выдохнув, сажусь обратно. Сжимаю веки, тру большим и указательным пальцами и поджимаю губы. Кусаю их, с силой сжимая ручку кресла-качалки.

— Прости. Моему поступку нет оправдания, — отрезает Олег. — Но если тебя это утешит, тогда я думал, что поступаю правильно.

Моя злость ничем не обоснована. Подпитана уловкой близняшки.

Стоит это понять, как меня накрывают апатия и сожаление.

— И ты меня прости, я на взводе, поэтому…

— Все в порядке. Не бери в голову, Веснушка, — хмыкает парень. — Я привык к ударам. Мою броню не так просто пробить. А ты — женщина, поэтому тебе простительно жалить меня. Тем более заслуженно.

— Это еще почему? — Вскидываю брови.

— В отличие от мужчин, все девушки славятся фонтанирующими и бесконтрольными эмоциями.

— Я тебя сейчас ударю.

— Вот видишь. — Он разводит руками и улыбается тому, что его выводы о женщинах подтвердились так быстро. — Бей, если тебе от этого станет легче.

Гром приглашающе выпячивает грудь и смотрит на меня с прищуром. С ожиданием. И… предвкушением?

— Что-то мне подсказывает, что тебе это понравится, извращенец чертов, — закатываю глаза и чувствую, как бетонная плита, все это время лежащая у меня на груди, растворяется. Бесследно исчезает, не оставляя и следа.

Становится так легко на душе, что хочется плакать.

— К слову об извращениях…

Олег делает многозначительную паузу, и я настораживаюсь.

— Кота за хвост не тяни. Говори уже, что там.

— Кровать в этом доме всего одна, — Гром залпом выпивает холодный чай, оставшийся в кружке, не сводя с меня лисьего прищура зеленых глаз.