Я вырываю свою руку из его ладони. Не позволяю усадить в свои объятия, как он намеревался сделать.

— Любишь? Твоя? — Я вскидываю брови. А как только все его слова окончательно устаканиваются в голове, запрокидываю голову и громко смеюсь. — Похоже, ты перебрал меда, Громов. — Опускаю взгляд и смотрю на него с горечью. Ее привкус так ярко ощущается на языке, что я морщусь. — И потерял всякую совесть, вместе с пониманием тонкой грани, когда шутки и вправду смешные, а когда они причиняют боль другим людям.

Мажор какое-то время сверлит меня изумрудным взглядом, но, так и не найдя в моих глазах то, что он отчаянно желал увидеть, роняет лицо в свои ладони.

— Это бесполезно. Что бы я ни сказал, ты мне не поверишь, — глухо припечатывает он, сидя на песке.

Его локти упираются в широко расставленные колени. Руки напряжены так сильно, что вены на них змеятся, выступая над уровнем кожи. Легкий ночной ветерок развевает полы его рубахи, и я только теперь замечаю, что Олег одет по правилам сегодняшнего фестиваля: в широкие штаны и черную косоворотку с красным орнаментом, спускающимся вниз от шеи.

Вот только рукава он привычно закатал до локтей. И теперь мне отчетливо видны его татуировки в виде молний, которые служат дополнительным украшением к красиво вздымающимся венам.

А я давно питаю слабость к его жилистым рукам.

К рельефной, накаченной спине.

К мужественным чертам лица.

Жестко очерченным губам, которые сейчас сжаты в тонкую упрямую линию.

Я люблю его. Люблю каждой клеточкой своего тела. Люблю такого, какой он есть. Со своими тараканами и загонами. Хотя мозгами понимаю, что стоило бы давно выкорчевать это чувство из своего сердца. Переключиться на другого парня.

Но Гром — как неизлечимая болезнь. Как приговор. Если один раз с тобой приключился, то это на всю жизнь.

И ничего ты с этим не поделаешь…

— Ты сам разрушил то, что было между нами, — шепчу, отворачиваясь. — Ты. Ни время. Ни обстоятельства. Ни расстояние. Ни Лола. Только ты сам, — чеканю громче, глядя на то, как веселые и счастливые люди потихоньку разбредаются с пляжа и расходятся по домам.

Девчонок с работы среди них не замечаю. И один камень падает с сердца, облегчая мою и без того тяжелую жизнь.

Не хотелось бы сейчас встречаться ни с одной из них… И уж тем более как-то оправдываться, куда я пропала. Поэтому подожду еще немного, а потом вернусь в кафе. Переоденусь, заберу свои вещи и тоже отправлюсь домой.

— Все, что я делал, было ради тебя. И неважно, хочешь ты в это верить или нет, — раздается за спиной.

Я не оборачиваюсь. Так легче — разговаривать с ним, не видя его лица.

— Признался в любви ты тоже ради меня? — хмыкаю иронично.

— Нет. Это единственное, что я сделал ради себя самого, если говорить в контексте нас. Порыв эгоистичный, но…

— Но? — подгоняю его.

— У каждого из нас свои демоны, Веснушка, — выдыхает он, цитируя девиз своей группы.

— Как это относится к разговору?

— Напрямую.

— Ничего не понимаю! — Зло трясу головой.

Треш… Я даже сбежать не могу, ибо заложница ситуации! Если выйду за пределы ивы, укрывающей нас от чужих глаз, слухи быстро расползутся по нашему провинциальному городку.

А это последнее, что мне сейчас нужно…

— Ты и не поймешь. А объяснять долго. Как я уже сказал, сейчас не подходящее для этого время. И уж точно не место.

— И что мне теперь делать с твоим признанием?

— Хз. Делай с ним, что хочешь. Я и сам допер только сегодня…

Наш кринжовый и смущающий диалог угас, а я так и не обернулась к нему. Но перенервничала сильно. До дрожи во всем теле.

В конце концов, бывший друг замечает, что меня трясет, как тростинку на ветру.

— Пойдем отсюда. Я провожу тебя.

— Нас не должны видеть вместе. Ты останешься здесь, — отрезаю решительно.

— Не понял? — его голос низко вибрирует, намекая, что парень, мягко говоря, возмущен. — Ты никуда не пойдешь одна в такую темень.

Я все же оборачиваюсь. От удивления.

— Тебя забыла спросить! И вообще, я постоянно хожу одна в такую темень. Не впервой.

— Ну, и дурочка, — рычит Гром, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны от песка. — В прошлый раз за тобой шли два придурка. И если бы не я…

— В прошлый раз? — округляю глаза. — В смысле?

— В ту ночь, когда ты мне хавчик на репетицию притащила. Какого хрена ты пошла пешком, а не вызвала такси?

Я даже офигеваю от его наглости. И невозмутимости.

Он так мастерски нарушает чужие личные границы, словно имеет на это полное право!

— Не все такие богатые, как ты, — шиплю я.

— Эти два отморозка могли… — Гром запинается, подбирая приличные слова, будто мне непонятно, как всякие уроды поступают с девушками. — Они могли сделать с тобой что-то нехорошее! — пытается воззвать к моему разуму.

Но мой здравый смысл на месте. Я все это прекрасно понимаю и без него, поэтому таскаю с собой перцовый баллончик.

Дело в другом.

— Ты же сам шантажом приказал мне незамедлительно явиться на репетицию! Ты и подверг меня опасности!

— Я же не думал, что ты свалишь так быстро! — огрызается мажор, сунув руки в карманы широких штанов. И насупливается. — Ты должна была остаться и послушать мою новую песню, а потом я бы отвез тебя домой.

— Да ты, я смотрю, любишь решать за других людей, Громов! Наверное, тяжело тебе в жизни приходится с таким самомнением. — Зло кривлю уголок губ. — Думаешь, что все тебя обожают? Что все должны стелиться перед тобой, прогибаться и делать так, как ты придумал у себя в голове? Жизнь не сценарий и не текст из твоей песни, в которой ты знаешь каждую строчку наизусть. Мы — живые люди, Олег!

— Я это уже понял… — Он играет желваками. — Ты — отличный учитель, Веснушка. И даже сейчас зачем-то продолжаешь бить меня по носу. Садистка… — бурчит парень.

Гром, видимо, хотел надавить на мою совесть, но у него не получилось.

— Зачем ты пошел за мной той ночью?

— Как зачем? Присмотреть! И не зря…

— Да ты напугал меня до чертиков! Я думала, что меня преследует какой-то извращенец!

— И это вместо «спасибо, что не оставил одну»?! Опять? — Он почти переходит на фальцет.

— А чего ты ожидал? — ахаю я.

— Благодарности, как вариант? Не? — язвительно отвечает он.

— За то, что сам же и создал ту поганую ситуацию, не оставив мне выбора? За то, что подверг опасности?!

— Я не заставлял тебя психовать и делать ноги при первой же возможности!

— Чего?! — пищу от возмущения. — Какой же ты все-таки невыносимый, Олег Громов!

— Да-а? А еще?

— Гадкий!

— А что-нибудь из новенького? — кривится он.

— Придурок! — выпаливаю, лишь бы не молчать.

— Кончились аргументы? — На его лице появляется мрачная ухмылка.

— А у тебя подписка на «сегодня я отыгрываю добрячка»?

Парень давится смешком и принимается хохотать так громко, что я озираюсь по сторонам. Но все люди уже разошлись и даже костер потушили, поэтому опасаться больше нечего.

Вот только праздник кончился, а выступление Громова еще нет…

— Не провоцируй монстра внутри меня, Веснушка, — шумно и с рыком выдыхает парень, резко прекратив смеяться.

— Я тебя не боюсь. Ты ничего мне не сделаешь, — говорю я, а сама сильно сомневаюсь в этом утверждении.

— Вот как? — Вскидывает темные брови. — А стоило бы. Не со всеми я добренький и хорошенький, Ника, — басит таким тоном, что у меня все внутренности липнут к позвоночнику, а сердце делает кульбит.

— Только не говори, что я особенная. — Бравада не удается — в голосе проскальзывает нервная дрожь, выдающая меня с головой.

— Не буду. Ты и сама вон прекрасно соображаешь.

Гром даже не скалится, и наш разговор окончательно заходит в тупик. Хотя этот странный диалог с самого начала не казался мне наполненным смыслом.

И как итог: признание Олега скатилось в банальную ругань.

Опять.

Что и стоило доказать!

Лыко-мочало — начинай сначала.

Разве это похоже на любовь? Даже близко нет. Какое-то злое противостояние.

Даже не так — выживание!

Или очередная прихоть Олега Громова.

Моча или любая другая жидкость в голову ударила, вот он и прет, как танк! Хотя сам, скорей всего, понятия не имеет, что это такое — любить…

Становится грустно до оскомины во рту. До едкого чувства, разъедающего грудь. Спорить или переговариваться с ним нет сил. Да и не было изначально. Я будто на чистом упрямстве выдержала это противостояние и теперь просто хочу домой, лечь в свою кровать и забыться сном без сновидений.

Такое чувство, словно меня через эмоциональную мясорубку пропустили!

— Если ты действительно любишь меня… — И все же я морщу нос от того, как неестественно это звучит. — Тогда не ходи за мной. Просто… Просто оставь меня в покое, Олег, — устало говорю я и, едва передвигая ноги по песку, ухожу в сторону нашего карибского кафе.

Алкоголь больше не дарит легкость. Выветриваясь, он выматывает до состояния жуткой сонливости. Добивает. В памяти почти не отпечатывается, как дохожу до кафе, как захожу через черный ход. Как переодеваюсь. И как выхожу — тоже.

Я не знаю, шел ли Гром следом все это время, и не собираюсь это выяснять. Мне бы до дома добраться.

Пляж заканчивается. Я добредаю до узкой дорожки, вымощенной старой плиткой, которая покрылась тонкой паутинкой от времени, и замечаю, что мне навстречу идет человек.

Хочу уже взвыть в голос, потому что, кроме надоедливого мажора, никого на пляже не осталось, но человеком, спешащим мне навстречу, оказывается девушка. Ее походка и белые волосы, отливающие серебром в свете луны, мне хорошо знакомы.

Лола…

— Ника! Как хорошо, что ты в порядке! — Осветив лицо фонариком, сестра бросается мне на шею. — Ты так долго не возвращалась и не отвечала на звонки! Мы с мамой чуть с ума не сошли от беспокойства! Ну и напугала же ты нас! — Выдыхает она мне в волосы.

— Телефон остался в шкафчике. Сел, наверное, пока я была на празднике. Прости, что забыла предупредить. — Я чуть ли не заваливаюсь на нее.

Лоло отстраняется и с беспокойством оглядывает меня.

— Ты пила? — Принюхивается.

Я киваю:

— Попробовала немного меда с девчонками. — Выдавливаю из себя улыбку.

— И где эти девчонки? — Лола со скепсисом смотрит на пустой пляж, раскинувшийся за моей спиной.

— Ушли, наверное, — пожимаю плечами.

— Ника, ты что-то не договариваешь, — хмурится блондинка. — С тобой точно все в порядке?

— Точно.

— По тебе незаметно…

— Мне не нужно было пить. Вот и все. Пошли домой, — тороплю ее.

Если Лола сейчас столкнется с Олегом…

— Она была со мной, — гремит над моей головой, словно приговор.

Я обмираю. Леденею. И вдруг понимаю, что нескончаемая ночь Ивана Купала — самая жуткая, что случалась со мной за всю мою жизнь. И что в эту самую ночь нужно было бояться не нечисти, не суеверий, а людей, которые тебя окружают.