Май 1938 года, Кабул.

В Кабуле жара всё усиливалась. Бертольд вставал до рассвета, когда звёзды ещё висели над холмами на востоке. Умывался водой из кувшина, надевал выцветшую рубаху и шаровары, наматывал чалму так, чтобы края падали на плечи. Животные в загоне у Мирзы уже привыкли к нему: кобылы поднимали головы, когда он входил, мерин тихо фыркал, ослы стояли в углу, жуя сено. Он проверял верёвки, корыта с водой, ясли — всё должно было быть в порядке к моменту выхода.

Каждое утро он шёл на базар. Проходил ряды с фруктами, где абрикосы лежали жёлтыми кучами, а торговцы зазывали покупателей и предлагали попробовать. Потом сворачивал к мясным лавкам, где висели туши баранов, а мясники рубили мясо тяжёлыми топорами на деревянных колодах. Бертольд покупал немного лепёшек, сушёных фиников, иногда — горсть миндаля в бумажном свёртке. Он не спешил, останавливался у прилавков, прислушивался к разговорам. Люди говорили о цене на пшеницу, о том, что в этом году река Кабул обмелела раньше обычного, о караванах, которые идут в Газни и дальше. Никто не упоминал ничего подозрительного. После случая с Фаридом все стали осторожнее.

В один из дней, ближе к полудню, когда солнце стояло высоко и тени почти исчезли, Бертольд направился к чайхане. Прошёл через узкий проход между лавками с тканями, где торговцы раскладывали яркие отрезы хлопка и шёлка. Хабибулла уже сидел в дальнем углу у низкого деревянного столика. Перед ним стояла пиала с чаем, рядом лежала лепёшка, от которой он отломил кусок и теперь держал в руке. На нём была синяя рубаха, потемневшая от пота на спине, и зелёный пояс с вышитым узором. Когда Бертольд сел напротив, Хабибулла поднял глаза и коротко кивнул.

Хозяин принёс чай без слов — горячий, с сильным запахом кардамона. Поставил пиалу, положил рядом кусок халвы на блюдце и ушёл к другим посетителям. В чайхане было тихо: двое стариков курили кальян в углу, третий спал, прислонившись к стене, хозяин протирал пиалы тряпкой за прилавком. Никто не смотрел в их сторону.

— Салам алейкум, — сказал Бертольд тихо.

— Ва алейкум ассалам, — ответил Хабибулла. Он отхлебнул чай, поставил пиалу обратно. — Ты пришёл. Значит, время близко.

Бертольд кивнул, отпил из своей пиалы. Чай обжёг губы — слишком горячий.

— Караван готов. Животные хорошие, корм запасён, вьюки почти собраны. Через семь-восемь дней выходим. Не позже. Тропа через Шер-Гали чиста, патрулей не видно. Нужно, чтобы всё прошло без шума.

Хабибулла посмотрел на него внимательно.

— Хорошо. А то люди спрашивают. Не часто, но спрашивают. Говорят, Абдулла-джан купил много скота, держит в загоне, погонщики ждут. Хотят знать, когда.

— Скажи им: через неделю. Но не всем сразу. Нужно нанять людей проверенных. Желательно многих взять не из Кабула. Из Панджшера, из Лагмана, из Чарикара — откуда угодно, только не из нижнего квартала и не из тех, кто болтает в чайханах. Чем меньше местных в караване, тем меньше слухов разойдётся по городу до выхода. Ты справишься? Найдёшь таких? Успеешь за оставшиеся дни?

Хабибулла откинулся назад, прислонился к стене. Посмотрел в сторону входа — там только что вошёл мальчишка с подносом, разнёс чай нескольким посетителям и ушёл.

— Справлюсь. Это не проблема. Много людей ищут работу. После прошлогодней засухи в кишлаках осталось мало корма для скота, крестьяне идут в город, ищут, чем заработать. Я знаю нескольких из Баглана — крепкие парни, ходили с караванами раньше, молчат, когда нужно. Ещё троих из Панджшера приведу — они родню там имеют, но в Кабуле почти не бывают. За пару дней соберу шестерых-семерых. Если нужно больше — тоже найду. Главное, чтобы платили вовремя и не обманывали с едой в дороге.

Бертольд кивнул.

— Хорошо. Бери тех, кто уже ходил через перевалы и знает, как вести мулов в горах. Пусть каждый принесёт свою еду на первые дни — лепёшки, сушёное мясо, финики. Пусть оденут простую одежду, без ярких цветов. Оружие будет только то, что спрятано в вьюках. Никаких винтовок на виду. И скажи им: кто будет говорить лишнее до выхода — останется в Кабуле без платы.

Хабибулла улыбнулся.

— Понял. Без лишних слов. Я поговорю с каждым отдельно, в разных местах. Не в чайханах, не на базаре. Встречусь у колодца за городом или в саду у реки. Чтобы никто не видел, что собирается толпа.

Бертольд отломил кусок лепёшки, прожевал.

Хабибулла спросил:

— Ещё один вопрос. Оружие уже пришло?

Бертольд понизил голос до шёпота.

— Да. Две ночи назад. Винтовки Lee-Enfield, патроны в ящиках под сушёными фруктами. Ещё гранаты — старые, британские, но работают. Всё спрятано в складе у старого караван-сарая за рекой. Охраняют двое проверенных людей. Когда караван выйдет, загрузим в середину, под мешки с хлопком. Никто не догадается.

Хабибулла кивнул.

Бертольд допил чай, оставил монеты на столе.

— Через три дня встретимся здесь же, в это же время. Расскажешь мне про людей, которых нашёл. Если что-то пойдёт не так — сразу скажи. Не жди.

Хабибулла кивнул.

— Хорошо. И ещё: если нужно, могу найти одного проводника — старик из Шер-Гали, знает каждую тропу лучше, чем свою бороду. Ходил по ней сорок лет.

— Приведи. Но только если ты доверяешь ему полностью.

Хабибулла поднялся первым, вышел через главный вход. Бертольд подождал десять минут, потом вышел через задний проход в переулок. Прошёл два поворота, убедился, что за ним никого нет, и направился к дому Мирзы окружным путём — через ряд с тканями, потом мимо мясных рядов.

На базаре было людно. Торговцы выкрикивали цены на абрикосы, мальчишки носили подносы с чаем, женщины в синих паранджах шли с кувшинами на плечах. Бертольд остановился у прилавка с сушёными фруктами, купил горсть урюка. Рядом двое мужчин — один в белой чалме, другой в серой рубахе — разговаривали тихо, но достаточно громко, чтобы он услышал.

— Слышал? В Кабуле опять немцы активизировались. Говорят, приехали двое — инженер и врач, якобы для какой-то миссии по борьбе с болезнями. А на самом деле смотрят на дороги, спрашивают про тропы на север, про перевалы. Люди видели их у старого караван-сарая, разговаривали с торговцами.

— Да ну? Откуда слухи пошли? Опять британцы пугают?

— Не знаю. Но один купец из Джелалабада рассказывал: немцы предлагали деньги за карты старых троп. Говорят, хотят строить дорогу или что-то такое. А может, и не дорогу. Время сейчас такое — все смотрят друг на друга. Британцы на севере посты усилили, русские тоже не спят. А немцы вот суются.

— Если суются — значит, что-то затевают. В прошлом году тоже приезжали, технику привозили, трактора. А теперь вот опять. Не к добру.

Бертольд отошёл от прилавка медленно, не подавая вида. Прошёл дальше, купил пиалу чая у мальчишки, выпил стоя, глядя на толпу. Разговор двух мужчин крутился в голове. Откуда пошли слухи? Может, кто-то из местных заметил настоящих инженеров или врачей, которые приехали по официальным делам? Или это британцы сами пускают слухи? Или кто-то из торговцев хочет поднять цену на информацию? Нужно проверить.

Он вернулся домой к вечеру. Во дворе Мирза чистил корыта, животные жевали сено. Бертольд помог насыпать еду, потом прошёл в заднюю комнату. Достал блокнот из-под половицы, открыл на новой странице. Записал зашифрованными знаками: «Встреча с Хабибуллой. Нанять погонщиков не из Кабула — из Панджшера, Лагмана, Чарикара. Оружие пришло — винтовки, патроны, гранаты. Спрятано на складе. Выход через 7–8 дней. На базаре слухи о немцах — приехали двое, спрашивают про тропы на север. Проверить источник. Возможно, отвлекающий манёвр британцев. Разведать ещё раз через три дня».

Закрыл блокнот, спрятал. Сел на циновку, закрыл глаза. Нужно подумать, как проверить слухи, не привлекая внимания. Может, пойти к старому караван-сараю, посмотреть, кто там бывает. Или послушать в чайханах у реки — там собираются те, кто ходит на север. Главное — не дать слухам разрастись. Если немцы действительно здесь — это может помешать. Если нет — значит, кто-то сеет страх заранее.

Он лёг. Завтра на рассвете он выйдет снова — послушает, посмотрит. Караван должен уйти тихо. Без лишних глаз и без ненужных разговоров.

* * *

Прошло два дня после той встречи в чайхане. Бертольд вышел из дома Мирзы на рассвете, когда воздух ещё сохранял ночную прохладу. Он оседлал своего мула — крепкого, коротконогого животного с серой шерстью, которое Мирза называл просто «Серый». Мул привык к таким выездам: шагал ровно, не спотыкаясь на камнях, и только иногда мотал головой, отгоняя мух. Бертольд направился на юго-запад, в сторону холмов за городом. Дорога вилась между глиняных дувалов, мимо садов с гранатовыми деревьями и редких кишлаков, где женщины в синих одеждах месили тесто на плоских камнях. Он не торопился — ехал спокойно. В седельной сумке лежали лепёшки, финики и фляга с водой. Под рубахой, в потайном кармане, находился небольшой передатчик — устройство размером с книгу, завёрнутое в тряпку и кожу, чтобы не звякало.

Через три часа пути он добрался до нужного места — узкого ущелья между двумя невысокими холмами, где росли несколько чинар и журчал ручей. Здесь никто не жил, только пастухи иногда приводили овец на водопой. Бертольд спешился, привязал мула к дереву и достал передатчик. Он развернул антенну — тонкую проволоку, которую протянул между ветками, — и настроил частоту. Приём начался ровно в назначенное время. Сообщение пришло короткими группами цифр. Бертольд записывал их карандашом в блокнот, потом расшифровал с помощью ключа, который запомнил наизусть. Текст был простым и ясным: «Отложить выход каравана на две недели. Активизация британцев на границе. Усилены посты в районе Хайбера и Кветты. Дополнительные патрули. Возможны проверки караванов. Подтвердить получение. Конец».

Он стёр карандашные записи, сжёг бумажку в маленьком костре из сухих веток и затоптал угли. Передатчик уложил обратно в сумку. Мул смотрел на него спокойно, жуя траву у ручья. Бертольд постоял минуту, глядя на холмы. Две недели вместо одной — это означало дополнительные расходы на корм, на людей, на то и на это, и главное — чтобы не поползли слухи. Но приказ есть приказ. А британцы на границе… Это могло быть связано с теми разговорами на базаре. Или нет. В любом случае, караван не должен попасть под их наблюдение.

Он вернулся в Кабул к середине дня. Город кипел обычной жизнью: базар гудел голосами, ослы тащили телеги с арбузами, мальчишки шли с кувшинами. Бертольд оставил мула в загоне у Мирзы, дал ему воды и овса, потом пошёл искать Хабибуллу. Он прошёлся по базару, потом по чайханам, но его нигде не было.

Хабибуллу он в итоге нашёл в маленьком саду за рекой, недалеко от старого моста. Тот сидел на корточках под деревом, чистил ножом яблоко. Рядом лежали его сумка и палка. Когда Бертольд подошёл, Хабибулла поднял руку в приветствии, но вставать не стал.

— Салам алейкум, — сказал Бертольд, садясь напротив на камень.

— Ва алейкум ассалам. Ты пришёл раньше срока. Что-то случилось?

Бертольд кивнул.

— Караван придётся отложить. Пойдём не через пять-шесть дней, а через две недели. Причины серьёзные.

Хабибулла отрезал кусок яблока, протянул Бертольду. Тот взял, но есть не стал — просто держал в руке.

— Я уже собрал людей, — сказал Хабибулла. — Семерых. Трое из Панджшера, двое из Лагмана, один из Чарикара и один из Баглана. Все, как ты просил: ходили с караванами, знают горы, не болтливы. Я говорил с каждым отдельно — у колодца, в поле, подальше от любопытных глаз. Они ждут сигнала. Но если тянуть, они начнут спрашивать. Некоторые уже спрашивают. Говорят: «Работа нужна сейчас, а не потом». Им нужно чем-то кормить свои семьи.

Бертольд кивнул.

— Я понимаю. Нужно дать им задаток. Небольшой, чтобы держались. Скажи — по пять афгани каждому на первое время. Остальное получат после выхода, когда караван тронется. Полностью рассчитаемся в Газни или дальше, как договоримся. Но пусть потерпят пару дней. Я соберу деньги сегодня-завтра.

Хабибулла подумал, пожевал яблоко.

— Пять афгани — это мало, но всё же лучше, чем ничего. Они согласятся. Я скажу, что задержка из-за погоды в горах. Снег сошёл поздно в этом году, тропы ещё не везде чисты. Что-нибудь придумаю. Они поверят. Главное для них — увидеть деньги.

— Деньги будут, — сказал Бертольд. — Завтра к вечеру принесу тебе тридцать пять афгани. Раздай сам по одному, чтобы не собирать всех вместе. И напомни: если кто начнёт болтать в городе — задатка он не получит и в караван не пойдёт.

Хабибулла кивнул.

— Сделаю. Ещё проводник — тот старик из Шер-Гали. Он тоже ждёт. Говорит, что тропа через перевал сейчас спокойная, но если тянуть, могут появиться люди из Газни — проверять, кто идёт. Он знает, как обходить посты.

— Пусть ждёт тоже. Задаток ему — десять афгани. Он опытный, ему нужно дать больше.

Хабибулла улыбнулся.

— Хорошо. Он обрадуется. Старик любит деньги, но и работает честно.

Они посидели ещё немного в тени. Река текла медленно, вода была мутной от дождей в горах. Где-то вдалеке кричали ослы. Бертольд смотрел на воду и думал о британцах. Посты на Хайбере всегда стояли, но если их усилили, значит, ждут чего-то. Может, слухи о немцах дошли до них. Может, кто-то из индийских торговцев донёс. Или это просто обычная осторожность перед сезоном караванов. В любом случае, две недели дадут время присмотреться.

— Ещё одно, — сказал Бертольд. — Слухи о немцах на базаре. Ты слышал что-нибудь новое?

Хабибулла покачал головой.

— Ничего конкретного. Те же разговоры: мол, приехали двое, спрашивают про тропы. Один купец из Джелалабада говорил, что видел их у караван-сарая — якобы осматривали дорогу. Но я проверил: в сарае сейчас только наши люди. Никто чужой не приходил. Может, это британцы сами распространяют слухи, чтобы нас напугать. Или чтобы отвлечь от чего-то другого.

— Возможно, — согласился Бертольд. — Но если они действительно здесь, нужно знать. Через пару дней пойду к караван-сараю сам. Посмотрю, кто там бывает. Ты тоже прислушайся в своих местах. Если услышишь имя или описание — скажи мне сразу.

Хабибулла кивнул.

— Прислушаюсь. Люди говорят много, особенно когда собираются большими компаниями.

Они поднялись. Хабибулла ушёл первым — через мост, в сторону нижнего квартала. Бертольд подождал, пока тот скроется за поворотом, потом пошёл другим путём — вдоль реки, потом через сады. Он не заметил слежки, но всё равно сделал два лишних круга по переулкам, прежде чем вернуться к Мирзе.

Вечером он сидел в задней комнате. Достал блокнот, записал: «Сообщение получено. Отложить на 14 дней. Британцы усилили границу. Хабибулла нашёл 7 погонщиков + проводника. Задаток 35 + 10 афгани. Раздать завтра. Следующая встреча через 4 дня». Он спрятал блокнот, лёг на циновку. Завтра нужно будет найти деньги — часть у него была, часть придётся взять из тайника. Главное — не привлекать внимания. Караван уйдёт тихо, как и планировалось. Только позже.

* * *

Май 1938 года. Пешавар.

Прошло несколько дней после разговора с Хафизом. Абдур Рахим старался держаться прежнего распорядка: рано вставал, проверял склады, торговался за свежие партии абрикосов и миндаля, аккуратно записывал приход и расход в толстую книгу. Но теперь каждый раз, когда мимо проходил британский офицер в хаки или появлялся незнакомец в слишком чистой европейской рубашке, он замечал, как собственные пальцы сильнее сжимают край курты.

В тот день он сидел в тесной комнате за складом. Здесь стоял низкий деревянный стол, несколько подушек на полу, старый шкаф с бумагами и лампа с зелёным абажуром. Приказчик принёс чай в пиале и молча ушёл. Абдур Рахим развернул утреннюю «Пешавар Трибьюн», которую купил у мальчишки-разносчика на входе в базар. Обычно он пробегал глазами только колонки с ценами на хлопок, зерно и шерсть. Сегодня взгляд остановился на короткой заметке в правой нижней части третьей страницы.

«Аресты в городе. Власти сообщили о задержании пяти человек в разных частях Пешавара по обвинению в незаконной торговле оружием. При обысках изъято несколько десятков винтовок иностранного производства, в том числе образцы Mauser и другие европейские марки. Задержанные доставлены в центральную тюрьму кантонмента. Расследование продолжается».

Абдур Рахим прочитал заметку дважды, потом третий раз. Немецкие Mauser. Пять человек. Имена в заметке не назывались — только районы: один в Хаштнагари, один около Кабули-гейт, один в старом городе, двое в пригородах на севере. Ни одного из этих имён он не слышал — никогда: ни на базаре, ни в разговорах с караванщиками, ни от Хафиза. И всё равно внутри всё сжалось так, будто кто-то медленно повернул рукоять тисков.

Он отложил газету на стол. Мысли бежали одна за другой: британцы нашли не просто старые Lee-Enfield или трофейные Martini-Henry, а именно немецкое оружие. Значит, они вышли на цепочку, которая тянется далеко — возможно, через Кабул, возможно, через кого-то, кто получает деньги из Берлина. А если они уже добрались до такого уровня, то скоро начнут проверять всех, кто хоть раз разговаривал с караванщиками из тех же мест, всех, кто держит склады недалеко от дорог, всех, кто заметен.

Он поднялся, прошёл в дальний угол комнаты. Отодвинул нижний ящик старого комода, где лежали пожелтевшие счёта и пустые коробки из-под чая. Под стопкой бумаг лежал небольшой свёрток в промасленной бумаге. Он развернул его. Внутри стояла бутылка шотландского виски — нетронутая до этого дня. Теперь она казалась единственным способом хотя бы на время заглушить голос в голове.

Абдур Рахим вернулся к столу, достал чистый стакан, который обычно использовали для чая. Налил немного — жидкость плеснулась на дно. Сделал глоток. Горло обожгло, тепло разлилось по груди. Он поморщился, но налил ещё — на этот раз чуть больше.

Через полчаса бутылка опустела почти на треть. Голова стала тяжёлой, но мысли не отпускали. Он вспоминал капитана Мэлоуна — его спокойные глаза за чайным столом, вежливую улыбку, когда тот говорил о «необходимости внимательности», о том, как важно «не допустить искры». Тогда слова звучали почти по-дружески. Теперь они казались частью чего-то другого. Приглашение на чай — не случайность. Проверка. А теперь аресты. Пять человек. Немецкие винтовки.

Он поставил стакан, поднялся, приоткрыл дверь на склад. Приказчик сидел на корточках у входа, пересчитывал ящики с сушёным инжиром.

— Саиб? — поднял голову приказчик.

— Всё нормально. Работай.

Абдур Рахим закрыл дверь, вернулся к столу. Достал блокнот — тот, что всегда лежал под стопкой старых счетов. Открыл на новой странице и записал:

«Арестовали пятерых. Торговля оружием. Немецкие Mauser. В разных районах. Имена не знаю. Но ищут дальше. Нужно проверить каждый ящик лично. Никому не доверять лишнего».

Он закрыл блокнот, спрятал его обратно, допил остаток из стакана.

Вечером он вышел со склада позже обычного. Солнце село, небо стало тёмно-синим с оранжевой каймой на западе. Улицы заполнились людьми, возвращавшимися домой с базара. Он шёл медленно, стараясь не оглядываться слишком часто. Прошёл мимо чайханы, но внутрь не зашёл — просто кивнул хозяину и пошёл дальше. Он бродил бесцельно и никак не мог успокоиться. В конце концов добрался домой.

Дома его ждал ужин: плов с кусочками баранины, свежий наан, миска йогурта с мятой.

Мысли возвращались снова и снова: аресты, немецкие винтовки, Мэлоун, Хафиз, склады, караваны из Джамруда и Моманда. Кто-то мог доложить — за тысячу рупий, как предупреждал Хафиз. Или просто из страха.

Голова кружилась. Он вышел во двор, сел на деревянную скамью под инжирным деревом. Ночь была тёплой. Абдур Рахим закрыл глаза. Он пытался представить, как всё останется по-прежнему. Но картинка не складывалась. Вместо неё вставали другие образы: солдаты у ворот склада, перевёрнутые ящики, вопросы, на которые нет ответа, лица арестованных.

Он открыл глаза. Звёзды горели ярко. Поднялся, вернулся в дом, лёг спать. Сон пришёл тяжёлый, прерывистый. Несколько раз он просыпался, глядя в темноту потолка, и снова засыпал.

На следующий день он встал рано. Голова болела от вчерашнего виски, во рту остался металлический привкус. Совершил омовение, надел чистую курту, завязал чалму. Вышел на улицу. Базар уже оживал: раскладывали корзины с финиками, жарили семечки, звенели колокольчики на шеях ослов.

Он прошёл прямо к складу. Саид — молодой парень, который помогал с разгрузкой, — уже был там, пересчитывал ящики.

— Всё в порядке, саиб, — сказал он, увидев Абдур Рахима.

Абдур Рахим кивнул. Сам открыл несколько ящиков, посмотрел внутрь, потрогал пакеты с абрикосами, проверил днища.

Днём пришёл старый знакомый — торговец тканями из Кабула. Они поговорили о ценах на шёлк, о дожде в горах, о том, что караваны теперь идут медленнее из-за проверок. Абдур Рахим отвечал коротко, не развивал темы. Когда гость ушёл, он почувствовал, как отпустило в груди.

Вечером он снова достал бутылку. Налил немного. Выпил. Потом ещё немного. Бутылка опустела почти до конца.

Он сидел в кабинете, глядя на блокнот. Написал новую строчку:

«День прошёл без происшествий. Слухи не утихают. Люди говорят, ждут новых арестов. Нужно говорить меньше. Встречаться только по делу».

Он вздохнул. Надо было пройти через все эти испытания и не сломаться.