Май 1938 года, Манхэттен. Отель «Уолдорф-Астория», президентский номер на двадцать восьмом этаже.

За окнами уже полностью стемнело. Парк-авеню внизу светилась цепочками фонарей и редкими фарами такси. В комнате горел только настольный светильник с зелёным абажуром.

Барух сидел в кресле, на нём был тёмно-синий костюм-тройка, а в руке он держал пустой стакан. Графин с виски стоял на столе рядом с двумя чистыми высокими бокалами для содовой. На столе с тёмно-зелёным сукном лежали две тонкие папки без надписей и серебряная пепельница.

В 21:15 дверь открылась без стука. Вошёл Уинстон Черчилль. Невысокий, плотный, в чёрном пальто с бархатным воротником, в руках у него была шляпа и трость с серебряным набалдашником. За ним следовал помощник с небольшим кожаным саквояжем, но Черчилль махнул рукой — помощник поклонился и вышел, закрыв дверь.

Черчилль снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула у двери, шляпу положил рядом. Подошёл к столу, протянул руку.

— Бернард, — произнёс он просто, без лишних приветствий.

Барух поднялся, пожал руку.

— Уинстон. Рад видеть тебя в добром здравии. Садись. Виски уже ждёт.

Черчилль опустился в кресло напротив. Он расстегнул пиджак, поправил жилет, взял бокал, который Барух уже наполнил на треть.

— За Атлантику, — коротко сказал Черчилль и сделал глоток.

Барух ответил тем же.

Они молчали несколько секунд, просто слушая далёкий гул города за стёклами.

— Перелёт был долгим, — наконец произнёс Черчилль. — Но «Куин Мэри» идёт быстро. Я провёл время за чтением твоих последних писем. И газет, разумеется.

Барух кивнул.

— Газеты сейчас пишут одно и то же. Иден грозит, Геринг улыбается и заверяет в миролюбии.

Черчилль поставил бокал на стол.

— Геринг не просто улыбается. Он уже разослал приглашения на «дружеский» визит в Вену. Австрийцы нервничают, но делают вид, что ничего не происходит. А наш премьер-министр продолжает слать дипломатические ноты. Очень вежливые. Очень длинные. И бесполезные.

Барух откинулся в кресле.

— Иден не изменится. Он верит, что слова могут заменить действия. А Геринг верит в обратное. Поэтому мы и говорим здесь, а не на Даунинг-стрит.

Черчилль взял бокал снова, повертел в пальцах.

— Я жду этого момента уже несколько лет, Бернард. С тех пор, как меня отодвинули в сторону. Каждый раз я думал: сейчас или никогда. А оно всё откладывалось.

— Откладывалось не зря, — ответил Барух. — Всему своё время. Сейчас оно подходящее. К концу года ты будешь премьер-министром. Я в этом уверен.

Черчилль поднял взгляд.

— Ты всегда был увереннее меня в таких вещах.

— Потому что я вижу цифры и людей, а не только парламентские кресла, — Барух улыбнулся. — Мы работаем по нескольким направлениям одновременно. Финансовые круги Сити уже устали от нерешительности Идена. Промышленники Манчестера и Бирмингема видят, как немецкие субсидии отбирают у них рынки. Пресса — «Таймс», «Дейли телеграф», даже часть «Миррор» — постепенно меняет тон. Не резко. Постепенно. Но это заметно. А главное — то, что происходит в партии. Там уже есть группа, которая готова поддержать смену лидера, если будет подходящий повод.

Черчилль сделал ещё глоток.

— Поводом станет очередной провал в переговорах с Берлином. Или Вена. Или и то, и другое вместе. Геринг не остановится на Австрии. Он уже смотрит на Прагу. Иден выдаст ещё одну ноту протеста, а потом скажет парламенту, что «диалог продолжается». Народ это проглотит ровно до того момента, пока не проголосует кошельком.

— Именно, — подтвердил Барух. — А когда кошельки начнут пустеть быстрее, чем раньше, партия вспомнит, что у неё есть человек, который предупреждал об этом ещё в 1933-м. Человек, которого не слушали. Но который оказался прав.

Черчилль поставил бокал.

— Я готов ждать ещё год. Ещё два, если потребуется. Но если ты говоришь — к концу года, — значит, ты видишь что-то, чего не вижу я.

Барух наклонился чуть ближе к столу.

— Я вижу движение денег. Деньги двигаются быстро, когда чувствуют опасность. А сейчас они чувствуют её всё сильнее. Немецкие облигации уже не покупают так охотно, как год назад. Французские тоже. Британские — пока держатся, но маржа сужается. Когда начнётся паника — а она начнётся, если Геринг двинется на Вену без серьёзного ответа, — тогда все вспомнят, кто говорил о необходимости твёрдой линии. И кто может эту линию провести.

Черчилль кивнул.

— Ты давно меня поддерживаешь. Не только словами. Я это ценю. И не забываю.

— Это не благотворительность, Уинстон, — ответил Барух. — Это инвестиция. В будущее, которое нам обоим нужно. Америка не может позволить себе слабую Британию. А Британия не может позволить себе слабого премьера. Иден талантлив. Но он дипломат, а не лидер. Нам нужен человек, который видит дальше ноты и дальше меморандума. Который понимает, что если не остановить Геринга сейчас — словами, деньгами, угрозой силы, — то потом придётся останавливать его танками. И это будет стоить вдесятеро больше.

Черчилль взял сигару из портсигара, который лежал на столе. Барух поднёс спичку. Черчилль затянулся, выпустил дым.

— Геринга давно надо поставить на место, — сказал он тихо. — Он жаден. Австрия для него — это не только идеология. Это заводы, рудники, деньги. Потом Чехия — танки «Шкода», золото, плацдарм. Он не станет воевать, если и так сможет взять всё без войны. А Иден даёт ему именно такую возможность.

Барух кивнул.

— Поэтому мы и ускоряем процесс. Твоя задача — быть готовым. Когда парламент начнёт искать выход, ты должен быть тем единственным, кто будет казаться спасителем. Не нужно громких заявлений прямо сейчас. Нужно точные речи. Несколько ключевых выступлений в ближайшие месяцы. О торговле. О безопасности морских путей. О том, как британская промышленность теряет позиции из-за немецких демпинговых цен. О том, что империя не может существовать в изоляции от континента. И главное — о том, что Америка готова говорить с сильной Британией. Не с правительством, которое только пишет ноты.

Черчилль улыбнулся.

— Ты уже подготовил текст для меня?

— Не текст. Направление, — Барух открыл одну из папок, вынул несколько машинописных листов. — Здесь основные тезисы. Экономика в первую очередь. Потом безопасность. Потом — намёк на союз. Без конкретики. Пока без конкретики. Но достаточно, чтобы Сити и пресса тебя услышали.

Черчилль взял листы, пробежал глазами первые страницы.

— Хорошо выстроено. Начинается с цифр. Это правильно. Люди верят цифрам больше, чем словам.

— Именно поэтому я и прошу тебя говорить о зерне, стали, судоходстве.

Черчилль отложил листы.

— Я выступлю в начале июня. В палате общин. Тема — «Торговля и безопасность Британской империи». Без упоминания Геринга по имени. Только факты. Потом ещё одна — в июле. Уже с переходом к политике. А в сентябре… если Вена падёт, тогда можно будет говорить открыто.

Барух кивнул.

— Сентябрь — это ключевой месяц. Если Аншлюс произойдёт, а Лондон ответит только бумагой — тогда партия начнёт искать виноватых. Иден будет первым в списке. А ты — тем, кто предлагал другой путь.

Черчилль допил виски, Барух налил ещё обоим.

— Ты уверен, что Рузвельт поддержит такой поворот? — спросил Черчилль. — Он осторожен. Конгресс у него не железный.

— Рузвельт поддержит сильную Британию, — ответил Барух. — Он уже поддерживает. Не словами пока. Деньгами. Когда ты станешь премьером, разговор пойдёт открыто. Кредиты. Технологии. Сырьё. Всё, что нужно, чтобы Британия могла держать свою линию. А Америка — для того чтобы не пришлось потом посылать дивизии.

Черчилль посмотрел на огонь в камине.

— Я давно этого жду. Готов подождать ещё несколько месяцев.

Барух поднял бокал.

— За конец года, Уинстон.

Они чокнулись. Тихо звякнуло стекло.

Черчилль откинулся в кресле.

— Расскажи мне о сенаторе, с которым ты встречался недавно. Тот, что из комитета по иностранным делам. Он надёжен?

— Надёжен, — ответил Барух. — И мотивирован. Он уже готовит речь. К середине июня. О том, что изоляция — это потеря рынков. Потеря влияния. Потеря будущего. Он упомянет статистику экспорта. Свяжет её с Европой. Не прямо с Герингом. Но достаточно ясно.

Черчилль кивнул.

— Хорошо. Если американский Сенат начнёт говорить в этом ключе — это дойдёт до наших газет. А наши газеты дойдут до палаты общин. Всё связано.

— Всё связано, — подтвердил Барух. — Поэтому мы двигаемся к цели одновременно. Ты — в Лондоне. Наш друг в Вашингтоне. Я — здесь, между вами. Деньги, слова, люди. Всё должно сойтись в одной точке.

Черчилль взял сигару, снова затянулся.

— Тогда давай обсудим детали. Первая речь в июне. Я хочу добавить туда абзац о морских путях. О том, как немецкие субсидии уже влияют на фрахтовые ставки. Это заденет судовладельцев Ливерпуля и Глазго. Они влиятельны.

Барух открыл вторую папку, вынул ещё несколько страниц.

— Здесь данные по фрахту за последние восемнадцать месяцев. Сравнение с 1935-м. Всё готово. Можешь взять с собой.

Они говорили до полуночи. Черчилль записывал. Задавал вопросы. Барух отвечал. Иногда наливал ещё виски. Иногда просто слушал.

Когда часы пробили двенадцать, Черчилль закрыл блокнот.

— Думаю, на сегодня хватит. Завтра у меня встреча с издателями. Нужно выглядеть бодрым.

Барух улыбнулся.

— Ты всегда выглядишь бодрым, Уинстон. Даже после трансатлантического перелёта.

Черчилль поднялся, застегнул пиджак.

— Спасибо, Бернард. За виски. За разговор. И за веру в то, что я смогу.

Барух тоже встал.

— Ты сможешь. Потому что другого выхода нет. Ни у тебя. Ни у меня. Ни у наших стран.

Они пожали руки.

Черчилль взял пальто, шляпу, трость. Направился к двери.

— До встречи в Лондоне, — сказал он на пороге. — Или здесь. Где бы ни пришлось.

— Где бы ни пришлось, — ответил Барух.

Дверь закрылась.

Барух остался один. Подошёл к столу, взял свой бокал, допил остатки. Поставил бокал на место. Посмотрел на папки, на пепельницу.

За окном Нью-Йорк продолжал жить своей жизнью. Город не знал, что в этой комнате только что договорились о том, каким будет следующий год. И следующий премьер-министр.

Барух выключил настольную лампу.

Он сел обратно в кресло. Закрыл глаза на минуту. Потом открыл. Взял чистый лист бумаги и начал писать короткую записку — для человека в Вашингтоне.

Завтра утром записка улетит в конверте без обратного адреса.

А в Лондоне уже начинали считать дни до новой эпохи.

* * *

Май 1938 года. Москва, Кремль.

На столе перед Сергеем лежала раскрытая папка с последними телеграммами из Лондона и Берлина, а рядом — чашка с недопитым чаем. Он только что закончил читать донесение из Парижа, когда раздался стук.

— Войдите, — сказал он, не поднимая головы.

Дверь открылась. Первым вошёл Павел Судоплатов, за ним — Вячеслав Молотов. Оба в строгих костюмах, оба с папками в руках.

— Доброе утро, товарищ Сталин, — произнёс Судоплатов.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович, — добавил Молотов чуть тише.

— Доброе утро, Павел Анатольевич. Вячеслав Михайлович. Садитесь.

Они сели по разные стороны стола. Судоплатов положил свою папку прямо перед собой и сразу открыл её.

— Разрешите начать с главного, товарищ Сталин.

Сергей кивнул.

— Наши проверенные каналы в Лондоне передали Энтони Идену сведения о том, что ряд влиятельных лиц в британском истеблишменте ведут тайные переговоры с Герингом. Не через официальные линии МИДа, а через посредников в Швейцарии и Голландии. Упоминаются имена: лорд Халифакс, сэр Самуэль Хоар, несколько банкиров из Сити и два человека из окружения Чемберлена. Переговоры касаются возможного раздела сфер влияния в Восточной Европе и гарантий ненападения в обмен на невмешательство в австрийские дела.

Судоплатов сделал паузу, переложил лист.

— Мы передали Идену не только имена и даты встреч. Были приложены копии двух писем — одно от Халифакса к неофициальному представителю Геринга в Берне, второе — ответное. Письма подлинные, получены нами через агента, который обслуживает счета нескольких участников. Также передана фотография встречи Хоара с немецким коммерсантом в Гааге.

Сергей задумался.

— Иден получил всё это?

— Да, товарищ Сталин. Пакет был доставлен ему лично через доверенное лицо позавчера вечером. По нашим данным, он уже ознакомился с содержимым. Вчера в 14:40 он вызвал к себе постоянного заместителя Ванситтарта и провёл с ним закрытое совещание продолжительностью сорок семь минут. Сегодня утром в его приёмной замечены люди из службы безопасности — их было больше обычного.

Сергей кивнул.

— А что если Иден решит, что это наша работа? Что это попытка дезинформации, чтобы посеять раздор внутри британского руководства?

Судоплатов немного наклонился вперёд.

— Мы учли такую возможность. Поэтому материалы оформлены так, чтобы выглядеть как утечка с немецкой стороны. На копиях писем стоят пометки, характерные для внутренней переписки Абвера: определённый штамп, способ нумерации, даже мелкая опечатка в дате, которую немцы допустили в оригинале и которую мы сохранили. Иден может поверить или не поверить, но доказательства достаточно весомые, чтобы он не смог просто отмахнуться. Решение остаётся за ним.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на карту, висевшую на стене.

— Хорошо. Пусть решает. Продолжайте, Павел Анатольевич.

Судоплатов кивнул и закрыл папку.

— Пока всё по этому направлению. Дальше остаётся наблюдение за реакцией.

Теперь заговорил Молотов.

— Иосиф Виссарионович, на днях в Нью-Йорке состоялась встреча между Бернардом Барухом и Уинстоном Черчиллем. Встреча проходила в отеле «Уолдорф-Астория», продолжалась около трёх часов. Наш источник в окружении Баруха присутствовал в соседнем помещении и фиксировал всё, что возможно. Черчилль приехал на «Куин Мэри», официально — для чтения лекций и встреч с издателями. На деле — для согласования действий.

Молотов открыл свою папку, достал один лист.

— Американцы явно намерены продвигать Черчилля на пост премьер-министра уже в этом году. Барух прямо сказал, что к концу года Иден будет смещён, а Черчилль займёт его место. Они обсуждали конкретные шаги по достижению этого.

Сергей кивнул, не отрывая взгляда от карты.

— Это давно известно, Вячеслав Михайлович. Барух и Черчилль работают вместе уже не первый год. У них получится. Скорее всего, к зиме Черчилль будет сидеть на Даунинг-стрит. Но время до зимы можно использовать.

Он обратился к обоим.

— Мы можем спровоцировать политический кризис в Британии. Небольшой, но достаточно громкий, чтобы отвлечь внимание Идена и его окружения на внутренние разборки. Пусть они несколько недель занимаются поисками предателей и утечек, а не континентальными делами. Но при этом главное — не дать Герингу усилиться за это же время.

Судоплатов сразу спросил:

— Какого рода кризис вы имеете в виду, товарищ Сталин?

Сергей постучал пальцем по столу.

— Нужно, чтобы Иден получил ещё один удар — но уже не от нас напрямую. Пусть это будет внутреннее дело. Например, утечка о том, что часть консерваторов в парламенте собирает подписи за вотум недоверия по индийскому вопросу. Или что кто-то из его ближайших помощников встречался с представителями индийских националистов в Париже. Мы можем подбросить материал через нейтральные каналы — скажем, через французскую прессу или через кого-то из депутатов в палате общин. Главное, чтобы это выглядело как предательство внутри его собственной команды.

Молотов добавил:

— Есть ещё вариант через экономику. В Сити уже нервничают из-за падения курса фунта на азиатских рынках. Если одновременно всплывёт информация, что несколько крупных банков тайно скупают немецкие облигации, это ударит по Идену как по человеку, который не может удержать финансовую дисциплину. Пресса подхватит быстро.

Сергей кивнул.

— Оба варианта можно запустить почти одновременно. Один — через парламент и партию, второй — через Сити и газеты. Пусть Иден две-три недели тратит силы на то, чтобы доказывать свою лояльность и чистить окружение. За это время Геринг не получит от Лондона ни одного реального сигнала о готовности договариваться по Австрии. А нам это и нужно.

Судоплатов записал что-то в блокноте.

— Сроки?

— Начать подготовку немедленно. К середине июня первый материал должен появиться в печати. К концу июня — второй. Иден должен почувствовать, что земля горит под ногами именно тогда, когда Черчилль начнёт свои выступления. Пусть они дерутся между собой, а Геринг в это время смотрит и не понимает, на кого можно опереться в Лондоне.

Молотов закрыл папку.

— Есть ещё один момент, Иосиф Виссарионович. В Берлине Геринг получил донесение от своего человека в Вене. Австрийское правительство Шушнига готово провести плебисцит по вопросу о независимости — но только если получит британские и французские гарантии. Геринг пока не ответил. Если он решит двинуть войска до того, как Лондон окончательно запутается, — это может произойти уже в июле.

Сергей посмотрел на карту, где синим были отмечены возможные маршруты через Австрию.

— Значит, у нас есть окно — июнь и июль. Нужно, чтобы Иден в эти два месяца был занят собой. Пусть думает, что его предают со всех сторон. Пусть ищет шпионов в своём кабинете. Пусть ссорится с Халифаксом и Хоаром. А Геринг пусть ждёт ясного сигнала из Лондона — и не получает его.

Судоплатов кивнул.

— Мы можем усилить работу в Вене. У нас там есть люди, близкие к Шушнигу. Если подтолкнуть австрийцев объявить плебисцит раньше, чем Геринг будет готов, — это тоже выиграет время.

— Подтолкнуть, но аккуратно, — сказал Сергей. — Чтобы Шушниг поверил, что за ним стоят британцы.

Молотов добавил:

— И ещё одно. Если Черчилль станет премьером к зиме, он начнёт жёсткую линию. Но до зимы Геринг может успеть взять Австрию и подойти к Чехословакии. Поэтому нам выгодно, чтобы и Черчилль, и Иден сейчас выглядели слабыми. Пусть Геринг почувствует, что Британия разобщена, и решит двигаться дальше без оглядки на Лондон, — и тогда он получит жёсткую реакцию уже от Черчилля. А мы получим лишние месяцы на подготовку, пока британцы будут драться с немцами.

Сергей встал, подошёл к карте.

— Всё правильно. Пусть дерутся. Иден с Черчиллем. Черчилль с Иденом. Геринг с обоими. А мы в это время будем смотреть и готовить свои ходы.

Он повернулся к ним.

— Павел Анатольевич, займитесь утечками в Лондон. Две-три недели — и пусть там начинается буря. Вячеслав Михайлович, подготовьте шифровку для Вены. И следите за Берлином. Как только Геринг начнёт отдавать приказы по австрийской границе — я должен знать в ту же минуту.

Оба кивнули.

— Будет сделано, товарищ Сталин, — сказал Судоплатов.

— Всё будет подготовлено, Иосиф Виссарионович, — добавил Молотов.

Они встали. Сергей пожал им руки.

— Идите. Работайте.

Дверь закрылась.

Сергей вернулся к столу, взял чашку с остывшим чаем, сделал глоток. Потом открыл ящик, достал чистый лист и начал писать короткую памятную записку:

«Май 1938. Лондон: подбросить Идену внутренний заговор и финансовый скандал в Сити. Цель — парализовать его на июнь–июль. Берлин: ждать реакции Геринга. Главное — не дать Лондону выработать единую позицию до сентября. Время работает на нас».

Он сложил лист, убрал в папку «Особая», запер ящик.

Потом подошёл к карте и долго смотрел на тонкую линию, которая шла от Москвы через Киев, Львов, Вену, Прагу и дальше — к Берлину.

Два месяца. Два ключевых месяца.

Если всё сделать правильно — к осени карта будет выглядеть совсем иначе.

Он вернулся к столу, взял следующее донесение из стопки и начал читать. За окном уже начинался дождь. Май в этом году был непредсказуем.