Не обращая внимания на дождь, Грэйсон стоял у кромки океана, всего в паре метров от того места, где Ксандр днем ранее посадил Лиру себе на плечи. Gallus gallus domesticus en garde. Трудно было не чувствовать, что вселенная приоткрыла ему окошко, совсем чуть-чуть, чтобы показать, как все могло бы получиться, если бы им с Лирой позволили просто быть вместе.

Его братьям и Эйвери Лира бы понравилась. Они бы приняли ее, если бы она была кем-то другим.

Будь проклята Элис Хоторн. Будь проклята Иви за то, что втянула Лиру в «Грандиозную игру», не ведая, во что это все выльется. Будь проклят Джеймсон и его секреты. Но прежде всего…

Будь проклят я. Грэйсону потребовались все его силы, чтобы не броситься прямо в океан, не погрузиться в обжигающе холодную воду и плыть, плыть до конца. Но он слишком усердно и слишком долго работал, чтобы поддаться старым привычкам.

Не сопротивляйся. Дыхание Грэйсона стало прерывистым, когда он позволил чувствам заполнить его. Кем они с Лирой могли бы стать. Кем они должны были стать. Почему не я?

– Я должен был все ей рассказать. – Грэйсон произнес это вслух, каждый мускул его тела был натянут как струна, его легкие горели, дышать было тяжело. Какими бы ни были его намерения, правда все равно вскрылась – пусть и не вся, но этого было достаточно, чтобы Лира продолжила искать дальше.

Грэйсон должен был догадаться. Да нет, он это знал. За все приходится платить.

Это все из-за меня. Грэйсон никогда не позволял себе забыть о своих неудачах – ошибки оставляли пустоту в тех местах, которые он ничем не мог заполнить, но сейчас он не чувствовал этой пустоты.

Она наполняла его.

Перед мысленным взором Грэйсона предстала Лира, тянущаяся к люстре над головой, ее тело было невероятно гибким; янтарные глаза смотрели на него из-под маскарадной маски.

Он даже мог слышать ее голос. «Дашь мне свой пиджак?»

Она никогда его не простит. Лира четко сказала, что ей нужно и почему, а он продолжал отказывать ей в правде.

Моя ошибка.

Но Грэйсон запретил себе мириться с ней, запретил себе позволять ей стать еще одним сожалением, запретил себе стоять в стороне, застыв на месте, пока она была где-то там, переживала свою боль, когда он мог, по крайней мере, попытаться сделать так, чтобы было не так больно.

«Ты только что подавил желание сказать, что Хоторны не пытаются. – В голове Грэйсона раздался голос Тоби, и он подумал о других вещах, которые говорил ему дядя, – о его Анне, о сожалениях. – Возможно, если бы я научился любить по-другому, я мог бы любить ее лучше. Но, конечно, не смог бы любить ее еще сильнее».

Здесь, у самого края воды, Грэйсон слышал шум волн. Он не мог видеть их в темноте, но чувствовал, как они разбиваются о камни, и почему-то это напомнило ему о том, что как-то сказала ему Лира.

«Порой некоторым из нас нужно сломаться, чтобы снова стать целыми».

– Возможно, так и есть, – прошептал Грэйсон. Возможно, в этом и был секрет любви без оговорок, без страха.

Сломленный мужчина мог бы попытаться. И еще раз. И еще.

Любить ее по-другому. Любить ее лучше.

Грэйсон вздрогнул. Он запрокинул голову, подняв лицо к ночному небу, и дал волю чувствам. Ему всегда нравилось стихотворение Элизабет Бишоп об искусстве терять вещи, людей и мечты.

Он терял.

И терял.

Снова и снова.

Но в этот раз он не собирался расставаться с тем, что принадлежало лишь ему.