Они оказались в «комнате» Грэйсона – бальном зале с мозаичным полом, стенами и потолком и огромных размеров кровати посередине. В изножье лежал их меч. Грэйсон поднял его, откинул одеяло и посмотрел на Лиру.

– Сначала ты, – сказала она ему.

Грэйсон положил меч на мозаичный пол, а затем забрался в кровать. У Лиры перехватило дыхание, когда забралась в постель рядом с ним.

Грэйсон приподнялся на одной руке и посмотрел на нее сверху вниз. Он поднес руку к ее волосам у виска:

– Можно?

Лира не совсем поняла, о чем он спрашивает, но все равно кивнула, и Грэйсон начал медленно перебирать пальцами ее густые спутанные волосы, раскладывая их по подушке вокруг ее головы.

Закончив, он так и остался в той же позе и продолжал смотреть на нее сверху вниз.

– Так ты не заснешь, – сказала ему Лира. И я тоже. – Ложись.

Грэйсон послушно лег на спину, но повернул к ней голову. Лира поднесла руку к его виску:

– Закрой глаза.

– Это я должен заботиться о тебе, – сказал ей Грэйсон.

– О, правда? – Так они оба не заснут. – Сколько часов осталось до полуночи?

Грэйсон даже не посмотрел на часы:

– Около шести.

Им необходим сон. Лира понимала это. Но ее тело отказывалось повиноваться.

– Как ты обычно заставляешь себя заснуть? – спросила она, глядя ему прямо в глаза и думая об арктических льдах и серебристых мечах. – Когда у тебя получается – как ты отключаешься?

– От остального мира?

– От того, чтобы быть Грэйсоном Хоторном.

Грудь Грэйсона поднималась и опускалась, и Лире очень хотелось прикоснуться к нему. Она так бы и сделала, не ответь он на ее вопрос.

– Я представляю, как плыву на спине в бассейне.

Лира перевернулась на спину. Они лежали почти плечом к плечу. Она закрыла глаза.

– Плыть на спине. – Лира почти ощущала это. – Ночью.

– Безлунное небо над головой, – отозвался Грэйсон. По его голосу она догадалась, что он тоже закрыл глаза.

Они дышали в унисон.

– Ничего, кроме темноты, – продолжал Грэйсон.

– Глубокие вдохи наполняют легкие, не дают погрузиться в воду. – Теперь она чувствовала это, практически ощущала, как их тела плывут рядом. В тишине.

А потом мир и правда погрузился во тьму.

* * *

Калла.

Ожерелье из конфет.

«А Хоторн – вот кто всему виной».

У него пистолет. Лира не могла дышать, но и не просыпалась. Она все глубже погружалась в сон, растворяясь в нем до тех пор, пока он не стал казаться реальностью.

– С чего начать пари? Нет, думай до зари, – произнес мужской голос, но Лира не видит его обладателя.

Наступает тишина, а потом… гремит выстрел.

Она зажимает уши ладонями. Она уже большая. Она не будет плакать. Не будет.

И снова выстрел.

Тишина. Лира опускает руки. На пол медленно падает цветок. Она теребит пальцами резинку леденцового ожерелья с такой силой, что болят пальцы. А потом раздается скрип двери.

И вот она уже идет к лестнице. «Только тихо», – думает она. Нужно оставаться бесшумной, и она снимает туфли.

Вверх по ступеням. Одна за другой. Ее ноги наступают во что-то липкое, темное и красное. Оно красное, оно липнет к ее ногам, стекает по лестнице.

Стены тоже красные. Но нельзя рисовать на стенах.

Раздается чей-то жалобный скулеж. Это она захныкала, посмотрев на самую верхнюю ступеньку.

Его лицо… у него нет лица. Она не может кричать. Не может пошевелиться. Все красное. Все.

И тут рядом раздается голос, женский голос:

– Бедняжка.

Лира поворачивается. У подножия лестницы, глядя на нее, стоит фигура в черном.

Черный плащ.

Черный капюшон.

Черная вуаль.

Черные ботинки, которые начинают подниматься по лестнице.

Рука в черной перчатке ласково касается ее лица.

– Какая ты тихоня.

Она не может закричать. Ее тело бьет дрожь…

– Тебе нельзя тут быть, малышка.

Кровь на ее ногах. Мужчина без лица. И ей нельзя тут быть. Лиру трясет еще сильнее.

– Тебе нельзя тут быть. – Рука в перчатке стирает с ее лица слезы. – Но кто сказал, что ты тут была?

Шорох ткани.

Что-то прижимается к ее губам. Она пьет. Она что-то пьет.

А потом… асфальт под босыми ногами. Она на улице. Она бежит. И она одна.

Лира проснулась в холодном поту. Ее тело, кровь в ее жилах, воздух в легких – все это как будто превратилось в лед. Там был кто-то еще. Лира попыталась вызвать в памяти образ женщины в черном. Но так и не смогла, потому что ее мозг работал по-другому.

Но зато она могла по-прежнему слышать женский голос, произносящий: «Тебе нельзя тут быть. Но кто сказал, что ты тут была?»

Лира так и не смогла воссоздать этот чертов образ, но отчетливо вспомнила: плащ, капюшон, ботинки. Все черное. Ей стало больно дышать. Она с трудом перевернулась на бок.

Грэйсон лежал рядом и был таким красивым – ни один мужчина не имел права быть настолько красивым во сне. Длинные ресницы. Острые скулы. Полные губы. Волосы падали на его лицо. Не прядь и не две, и Лира провела по ним пальцами.

Ее прикосновения были едва ощутимыми. Он даже не пошевелился. Лире очень не хотелось его будить.

«Бедняжка». – Голос звучал как будто совсем рядом.

– Грэйсон, – позвала она тихо, даже тише, чем рассчитывала. – Грэйсон, проснись!

Он спал мертвецким сном.

– Ты нужен мне.

Его глаза тут же распахнулись и впились в ее лицо.

– Сон? – тут же понял Грэйсон. Он сел в кровати и притянул ее к себе.

И Лире сейчас захотелось лишь одного – положить голову ему на плечо и вдыхать его аромат. Кедр и опавшие листья.

Но она не могла.

– Не только сон. – Слова застревали в горле. – Вернее, мне приснилось еще кое-что. – Когда она произнесла это вслух, сердце в груди бухало, словно молот, забивающий гвозди – или приколачивающий рельсы к шпалам. – Я видела еще кое-что. – Она закрыла глаза, зная, что это все равно бесполезно. – Я видела, но теперь больше не могу ничего увидеть, но помню голос. – Горло саднило. – Я помню, что она сказала.

– Кто что сказал?

Лира открыла глаза и посмотрела на Грэйсона Хоторна.

– Я так и не узнала, как они нашли меня – полиция или родители, или еще кто-то, кто забрал меня от того дома. – Она не могла спросить об этом, не признавшись своей семье в том, что вспомнила. – Я была рядом с телом моего отца. У меня на ногах была кровь – кровь на ногах, и я была одна. – Лира судорожно вздохнула. – А потом…

Руки Грэйсона скользнули по щекам Лиры. Он обхватил ее подбородок, приподнимая голову, его пальцы нежно массировали затылок. Движения были легкими, уверенными. Он был рядом и ни черта от нее не требовал.

Именно это заставило Лиру продолжать:

– На ней был черный плащ с поднятым капюшоном. – Лира сжала губы. – Ее лицо было закрыто вуалью. Она сказала, что мне нельзя там быть. А потом… Она как будто собиралась защитить меня, как будто не хотела, чтобы кто-то узнал, что я была там. Она дала мне какую-то жидкость, практически влила ее мне в горло.

– Я здесь. – Он по-прежнему касался только ее лица и шеи, но Лира чувствовала присутствие Грэйсона каждой частичкой своего тела, оно удерживало ее, как серебро и сталь. – Я рядом, я с тобой, Лира Кейн.

– Алиса, Элис. – Лира произнесла имя вслух. Только так все это обретало смысл. «А Хоторн – вот кто всему виной», а потом появилась женщина в черном.

– Дыши, – прошептал Грэйсон. Она дышала рядом с ним, и это было похоже на то, как они бежали сегодня вместе по острову. В унисон.

Я не одна. Лира прижалась щекой к ладони Грэйсона, вбирая в себя его тепло, но тут его запястье завибрировало. Часы.

Грэйсон отстранился. Он даже не моргнул, и по его глазам Лира поняла, что он даже не почувствовал этого – как отстранился от нее.

Грэйсон Хоторн отодвинулся от нее. Когда она нуждалась в нем как никогда. Не сейчас. Лира схватила его за запястье, но ее рука была слишком маленькой, чтобы обвить его целиком. Но ей хватало сил, чтобы удержать его руку на месте – но только лишь потому, что он позволил.

– Это были твои часы, – сказала Лира.

Грэйсон провел большим пальцем свободной руки по ее щеке:

– Плевать на часы.

Лире так хотелось поверить в это, но…

– Мое тело знает твое. – Лучше, чем следовало бы. Лучше, чем должно. Она сглотнула. – Ты взвалил себе на плечи тяжесть всего мира, Грэйсон. Ты постоянно находишься в напряжении. Но есть разница между напряжением и напряженностью. – Его напряжение можно было сравнить с натянутым луком, готовым пустить стрелу. Он всегда был готов. – Но напрягаешься ты, если только есть какая-то причина.

Лира медленно повернула его руку и прижала большой палец к внутренней стороне запястья. Было не очень удобно, но она не хотела его отпускать.

– Что ты делаешь?

Лира считала, что это и так очевидно.

– Измеряю твой пульс. – Он выглядел таким спокойным, невозмутимым – но вот его сердце бешено колотилось. – Если я переверну твое запястье, – прошептала Лира, – если я посмотрю на твои часы, что я увижу?

Она не стала ждать, когда он ответит. Лира попыталась снова перевернуть его запястье, но Грэйсон помешал ей свободной рукой. Так они и сидели в кровати, в молчаливой борьбе, ее рука на его руке, его вторая рука – на ее, никто из них не произнес ни слова.

– Не смотри. – Грэйсон сдался первым. Его голос дрогнул. – Я прошу тебя, не смотри. – Он весь вытянулся в струнку. – Как когда-то просил Эмили не прыгать.

У Лиры защемило на сердце, но сейчас настойчивый голос Саванны шептал ей предостережение. Предостережение, о котором она благополучно забыла и ни разу не вспоминала с тех пор, как они вернулись с яхты.

«Когда все будет сказано и сделано, когда это будет важнее всего…»

Лира опустила голову, чтобы посмотреть на его часы.