Когда Лира думала про лес на острове Хоторнов, она представляла себе высокие вечнозеленые деревья, одни живые, другие обугленные в давнем пожаре, но представить их она не могла, а о тех деревьях в лесу, у которых вместо темно-зеленых иголок были листья, Лира вообще почти ничего не помнила. Может быть, именно поэтому огромные деревья на северной окраине леса, ветки которых напоминали велосипедные спицы и через которые едва пробивался свет, оказали на нее почти физическое воздействие.

– Вполне вероятно, что мы ищем какое-то конкретное дерево, – предположил Грэйсон. – Может, что-то будет свисать с ветки или будет вырезано на коре.

– Или… – Лира посмотрела на кроны. – Это что-то можно будет увидеть только с высоты птичьего полета? – Эхо. Она повернулась к ближайшему дереву, готовая в любой момент взобраться на него. Все же хорошо, что они вновь облачились в свои костюмы.

– Подожди. – Грэйсон посмотрел на предмет, который только что достал из кармана куртки. Компас. Он открыл его. – Не работает. Пока что.

Большим пальцем он тщательно ощупал каждый дюйм бронзовой поверхности компаса. Затем с силой надавил на корпус. Раздался щелчок, и стрелка начала вращаться, указывая не на особняк, оставшийся позади, а куда-то дальше в лес.

– Это не север, – заметила Лира.

– Нет, – согласился Грэйсон, снова взглянув на нее. – Это не север.

* * *

Стрелка компаса указывала путь – вглубь живого леса, вдоль линии, где пожар остановили.

Наконец они нашли, что искали. Опоры для рук на дереве сразу бросились в глаза. Такие можно было увидеть на стенах-тренажерах для скалолазания. Лира потянулась к одной из них и поставила ногу на другую. Обойдя высокую Дугласову пихту с другой стороны, Грэйсон сделал то же самое.

До самой нижней ветки было не меньше шести метров. Они молча начали карабкаться вверх. Опоры закончились, хотя до веток еще было прилично, и Лира с Грэйсоном остановились.

– Книги нет, – отметила Лира. – И ничего, что могло бы послужить следующей подсказкой. – Она запрокинула голову и посмотрела наверх. – Продолжаем подъем?

Грэйсон застыл на месте:

– Подожди минутку.

Минутка на размышление. Минутка, чтобы осмотреться. Адреналин, бурливший в венах Лиры, обострил ее чувства, когда она любовалась открывшимся видом: лес и деревья, залитые солнцем… и кое-кто еще.

Рохан и Саванна были примерно в сотне метров от них, на другой стороне поляны, белые доспехи Саванны ярким пятном выделялись на фоне почерневших деревьев. Лира почувствовала, что Грэйсон заметил присутствие сестры.

– Тебе больно. – Лира не собиралась сейчас с ним церемониться. – От какого бы секрета ты ни пытался уберечь свою сестру, хватит.

– Что хватит? – резким тоном спросил Грэйсон. – Я уже облажался. Иви это доказала.

Возможно, Грэйсон Хоторн и пытался научиться совершать ошибки, но эту ошибку – какой бы она ни была – он явно не мог себе простить.

– Хватит, – снова сказала Лира, – пытаться защитить ее. – У нее было ощущение, что с таким же успехом она могла бы уговаривать дождь не лить, но все равно продолжила: – Я не знаю, что такого Иви сказала Саванне или что там кто из них задумал, но я знаю, каково это – когда тебе лгут, и эта ложь переворачивает всю твою жизнь с ног на голову. – Родители Лиры, несомненно, тоже думали, что защищают ее. – Я могу понять, почему мои мама и папа так поступили – не позволяли мне вспомнить. Я знаю, что они пытались дать мне шанс вырасти не зацикленной на травме, но…

– Рано или поздно, за все нужно платить, – тихо сказал Грэйсон. – Человеческий мозг – удивительная штука, но он не может вечно держать что-то под замком. И тебе придется расплачиваться за это. Подавляя что-то, отталкивая это, отказываясь чувствовать, ты просто будешь расплачиваться за это снова, и снова, и снова.

Рохан и Саванна приближались к ним, а в горле у Лиры встал комок из эмоций.

– Спроси меня, насколько защищенной я себя чувствовала, когда узнала правду.

Грэйсон шумно выдохнул.

– Наш отец – Саванны, Джиджи и мой – убийца. – Лира не спрашивала о его секретах, он сам решил рассказать, в наказание себе. – Вот от чего я пытался защитить Саванну. Помнишь, как пару лет назад в новостях говорили о бомбе, взорвавшейся на борту одного из самолетов Эйвери?

Та история была повсюду. Лира помнила.

– Тебе необязательно рассказывать мне. – Ее голос, тихий, низкий, эхом отдавался в кронах деревьев.

– Ту бомбу заложил мой отец. Много лет назад он потерял близкого человека во время пожара на острове Хоторнов. Он возложил ответственность за это на моего дядю Тоби и считал, что Эйвери – дочь Тоби. Око за око. – Грэйсон стиснул челюсти. – Эйвери оказалась в коме, но выжила. А двое ее охранников нет.

Лира крепче сжала правой рукой опору, за которую держалась, а левой потянулась к Грэйсону.

– Тебе необязательно было рассказывать мне об этом.

– Я захотел. – Его рука потянулась к ее руке. – Иногда я думаю, – продолжил он каким-то чужим голосом, – о том, что я мог унаследовать от своего отца. Унаследовал ли я его извращенное чувство справедливости? Его способность с легкостью отбрасывать все моральные принципы в погоне за собственными целями?

– Ты совсем на него не похож. – Слова Лиры прозвучали жестче, чем она хотела.

– Вероятно, ты права. Из всех моих братьев я всегда был Хоторном до мозга костей. – Грэйсон сделал паузу. – Иногда я задумываюсь и об этом тоже.

Лира чувствовала, что его мысли снова тянут его за собой, и она знала – знала, – что ничего не сможет сказать, чтобы остановить это.

– Здесь ничего нет, – наконец объявил Грэйсон. – И у нас скоро будут гости.

Рохан и Саванна были уже не более чем в двадцати метрах от них, у каждого в руках по компасу, но, когда Лира и Грэйсон начали спускаться с дерева, Лира заметила движение в тени ближайшего громадного дерева и поняла: гости уже здесь.

Лира приземлилась и тут же встретилась взглядом с Брэди Дэниелсом, который смотрел на нее из тени. Он – нарочито медленно – опустил глаза на землю, к основанию дерева.

Лира провела ногой по траве и поняла, что там что-то было зарыто. За деревьями леса не видать. Лира не стала сразу копать, тем более что Рохан и Саванна были совсем близко, но она не могла отделаться от мысли, что Грэйсон был прав, когда говорил о том, что за все нужно платить.

Ничто не может оставаться похороненным навсегда.