23 марта 1931 года

Булонь-сюр-Мер, Франция

В темноте все воспринимается иначе. В интерьере сырой, напрочь лишенной окон кафешки приглушенный свет закатного солнца, проникающий через открытую дверь, кажется даже ярким. И еще темнее внутри «Мышиной норы»: полагаю, это из-за копоти от дешевых сигарет, покрывающей здесь каждую поверхность, да циркулирующих в воздухе грязных слухов.

– Она разыскивала местного дилера, чтобы толкнуть товар…

– А ведь торговцы наркотиками связаны с сутенерами. Возможно, она была в этом замешана…

– По мне, так девица сама напросилась…

– Шприц, найденный рядом с ее сумочкой, наводит на мысль…

– Да что же еще она могла делать у Наполеоновской колонны? Туристы туда нечасто наведываются. Не самое подходящее место…

Я сижу рядом с мужем за оцинкованным столиком, буквально облепленным репортерами, и от их идиотских реплик у меня аж в ушах звенит. После утренних заявлений полиции на брифинге всяческие предположения уже расцвели пышным цветом, превратившись в откровенные бредни. «Это же молоденькая девушка, у которой отняли жизнь, еще даже не успевшую толком начаться», – сокрушаюсь я. Меня чуть ли не тошнит от грязи, которой ее поливают. Все эти люди думают лишь о том, какой бы броский заголовок сочинить на ее смерть – исключительно ради собственной выгоды. Они с готовностью хватаются за сомнительное вещественное доказательство – тот самый шприц, обнаруженный возле тела, – и воздвигают вокруг него леса, чтобы выстроить «объективную» трактовку событий, которую и явят всему миру, даже не удосужившись провести собственное расследование.

Мак тоже выдвигает версию:

– Возможно, у девушек уже была назначена встреча возле монумента, чтобы купить там наркотики. Или продать.

Окружающие согласно кивают, а в следующее мгновение разражается сущая какофония: гипотезы сыплются как из рога изобилия. Подобно цепным псам, репортеры вцепляются в лодыжки мертвой девушки – и мой муж с ними заодно!

«Ну надо же, Мака, всегда такого умного и отзывчивого, словно бы подменили в пылу этой журналистской гонки, – сокрушаюсь я. – Ну как можно быть таким прозорливым с пытающимся обмануть тебя охранником Наполеоновской колонны и одновременно покупаться на подобные пошлые домыслы?» Похоже, жажда сенсации негативно повлияла на его мыслительные способности. Очень надеюсь, что после этой командировки муж вернется в свое обычное состояние.

И вдруг меня обжигает неожиданная мысль. Почему никто из журналистов не задал вполне логичный вопрос: с какой стати двум молоденьким английским медсестрам – медсестрам! – отправляться за морфием в такую даль, аж во Францию, если им наверняка не составляло труда заполучить сей препарат в больнице, куда они каждый божий день приходили на работу? Ради инъекции опиата Мэй и Селии вовсе не нужно было ехать поездом до Брайтона, а потом плыть на пароме в Булонь-сюр-Мер. Данное обстоятельство превращает все эти мудрствования, что я слышу сейчас вокруг, в пустопорожнюю болтовню. Да и, коли уж на то пошло, гипотеза о том, что молодые женщины торговали наркотиками, сама по себе смехотворна. Как мне кажется, обнаруженный возле трупа шприц с морфием очевиднейшим образом являет собой прием, к которому частенько прибегают авторы детективов, – ложный след.

От подобной догадки у меня аж дыхание перехватывает. Если имеется ложный след, то, стало быть, налицо и злой умысел, а значит, и коварный убийца, который разработал план по устранению Мэй Дэниелс. Но с какой стати простая медсестра, совершающая однодневную поездку во Францию, удостоилась внимания изощренного преступника?

У меня уже голова идет кругом, и внезапно гомон репортеров, спертый и прокуренный воздух, а также бремя смерти Мэй становятся просто невыносимыми, и меня словно накрывает волной клаустрофобии.

– Мне нужно на воздух, – говорю я Маку.

– Ты плохо себя чувствуешь, Дороти? – Он внимательно смотрит на меня. – Что-то ты раскраснелась.

– Э-э-э… Да нет, все в порядке, просто здесь слишком жарко, – успокаиваю я его.

– Я выйду с тобой. – Мак тянется за верхней одеждой.

– Нет-нет, оставайся. Вдруг что интересное выведаешь.

Рука мужа все еще держит легкое темно-серое пальто.

– Не хочу, чтобы ты на ночь глядя одна разгуливала по Булони.

Выдавливаю из себя улыбку:

– Да не беспокойся, милый. Я вовсе не собираюсь бродить по улицам. Наша гостиница буквально за углом, я только перекушу по пути в каком-нибудь ресторанчике.

– Ну если ты так уверена… – Пальто падает обратно на спинку стула.

– Разумеется, уверена.

Удрученная мужскими измышлениями, я медленно выхожу наружу и бреду по рю де Лилль, направляясь к «Горячему камню» – заведению, в котором назначила Агате встречу, ресторанчику с синими тентами. На месте я оказываюсь немного раньше условленного времени, но решаю воспользоваться этим, чтобы записать всю собранную информацию. И по возможности осмыслить ее.

Окинув зал взглядом, я задумываюсь, а не прогадала ли с выбором. Здесь практически пусто, не считая ужинающего в одиночестве седовласого джентльмена. Но затем мне вспоминается, что для французских заведений время еще довольно раннее, и я следую за хозяйкой к столику на пятерых.

Делаю глоток домашнего белого вина, достаю свой блокнотик и принимаюсь заносить в него все сведения, которые удалось выяснить. И с каждой записью во мне крепнет уверенность, что исчезновение и убийство были тщательно продуманы наперед. Смерть мисс Мэй Дэниелс отнюдь не случайный акт насилия и уж точно не сорвавшаяся наркосделка.

Вся серьезность собственных предположений наваливается на меня тяжким грузом, сердце сжимает печаль о столь жестоко оборванной жизни. «Какая ужасная трагедия!» – думаю я, уже не в силах сдержать слез. И прежде чем я успеваю промокнуть их простым, но столь практичным хлопчатобумажным платочком, который обязательно ношу с собой в сумочке, перед моими глазами возникает расшитый льняной носовой платок.

– Возьмите, мадам, вам он определенно нужен, – произносит единственный посетитель ресторанчика на безупречном английском.

– Спасибо, сэр, но у меня есть свой. – Я достаю платочек из сумочки.

– Всегда рад помочь даме в беде. – Мужчина убирает вещицу, которой я не воспользовалась, в карман коричневого твидового пиджака.

В его голосе звучат нотки разочарования. Судя по седине и морщинам возле глаз и на лбу, ему лет шестьдесят пять – семьдесят. По-английски говорит свободно, без всякого акцента (этот язык для него явно родной) и ужинает в одиночестве. Быть может, надеялся, что за свой сочувственный жест удостоится компании?

– Как вы догадались, что я англичанка? – спрашиваю я, решив, что могу как минимум вознаградить его любезным разговором.

– После долгого проживания здесь развивается определенное чутье. Не сочтите за нескромность, но я в состоянии признать соотечественника – или соотечественницу, коли на то пошло, – даже издалека.

– Значит, Булонь для вас уже давно дом родной?

– Да, вот уже почти десять лет, как я тут обосновался. Судьба забросила сюда во время Мировой войны, и с тех пор меня все тянуло обратно. Я служил на флоте, а когда вышел в отставку, переехал в Булонь.

– И как, французская жизнь пришлась вам по душе?

– О да. Время от времени, правда, не хватает общества земляков, но во всех остальных отношениях жить здесь весьма приятно. А вы просто туристка? Могу порекомендовать кое-какие малоизвестные, но стоящие внимания места.

– Премного благодарна, но дело в том, что я приехала с мужем. Он пишет репортаж о деле английской медсестры, мисс Мэй Дэниелс.

– Ах, у меня просто сердце кровью обливалось, когда я читал об этой трагедии, – качает головой седовласый джентльмен. – Местные-то не очень распространяются о произошедшем – опасаются, что это плохо скажется на туристическом бизнесе, – но я следил за развитием событий по английским газетам.

– Очень печальная история, – отзываюсь я, обдумывая его замечание. Не знаю, как другие местные жители, а хозяин шляпного магазина уж точно разделяет эти страхи. Может, именно в этом и заключается причина явного нежелания французских властей сотрудничать с английскими коллегами?

– Как вижу, на вас она очень подействовала. А знаете, один мой британский друг, мистер Маркс, видел пропавшую медсестру в день ее исчезновения – одну, в сквере возле рю де Лилль.

– Полагаю, ваш друг сообщил об этом полиции?

– Вскоре после этого мистер Маркс уехал в Англию. Каждый год он проводит несколько месяцев со своей дочерью в Йоркшире. Но должно быть, показания он дал.

– А ваш друг не называл время, когда видел девушку?

– В письмах нет, – качает головой мой новый знакомый. – Подробности вам следует выяснять у него самого.

– Вы не знаете, когда мистер Маркс вернется в Булонь?

– Обычно он возвращается в апреле и остается здесь до октября. – Мой собеседник достает из внутреннего кармана пиджака тоненькую записную книжку в кожаном переплете. – Позвольте, я запишу вам его адрес в Йоркшире, если вам понадобится срочно переговорить с ним.

– А ваш друг не рассказал, что мисс Дэниелс делала в сквере? – интересуюсь я, пока он переписывает сведения.

– Плакала какое-то время. – Седовласый джентльмен задумывается, а затем, внезапно вспомнив, поспешно добавляет: – И еще писала. Она что-то лихорадочно писала.

Мое сердце начинает учащенно биться от этой крайне интересной подробности – по-видимому, до настоящего момента не известной. Или же попросту проигнорированной, если мистер Маркс действительно общался с полицейскими. На языке у меня вертятся новые вопросы, но тут раздается звон дверного колокольчика, и меня обдает сквозняком. Я оборачиваюсь ко входу и вижу знакомые лица Агаты, Эммы, Найо и Марджери.

Постепенно в уме у меня складывается общая картина того дня, когда исчезла Мэй. Еще не до конца сформировавшаяся, но ничего, мы расставим все фрагменты этого пазла по своим местам. Я извиняюсь перед седовласым мужчиной и поднимаюсь, чтобы встретить Королев.