23 марта 1931 года

Булонь-сюр-Мер, Франция

Мы с Эммой со всех ног бежим к Агате, Найо и Марджери. А их, загнанных в угол зала ожидания Морского вокзала, уже вовсю распекает какой-то чиновник в форме. Все три дамы выглядят несколько растерянно, поскольку во французском отнюдь не сильны. Увы, прежде чем мы успеваем прийти подругам на выручку, к сотруднику таможни присоединяется полицейский.

Обвиняюще тыча пальцем в направлении женщин, он вопит:

– Le panneau indiqué clairement «Ne pas entrer»! На знаке четко указано: «Проход запрещен»!

– Простите нас, пожалуйста, господин полицейский, – задыхаясь, выпаливаю я на французском. – Мои подруги не знают французского языка, поэтому они не поняли, что заходить туда нельзя.

Теперь испепеляющий взор темных глаз жандарма обращен на меня:

– Это не оправдание! Женщины проникли на запретную территорию таможни и не покинули ее после распоряжения сотрудника. – Он указывает на чиновника.

– Они приносят вам свои извинения, – подключается Эмма, изображая из себя божьего одуванчика. – И очень раскаиваются.

Достав из-за пазухи блокнотик и карандаш, полицейский безапелляционно заявляет:

– Раскаяние в данном случае неуместно. Эти дамы нарушили закон и должны заплатить штраф.

– О, пожалуйста! – продолжаю я упрашивать. – Не штрафуйте их! Мы всего лишь пять англичанок, осматривающих ваш прекрасный город. Они вовсе не замышляли ничего дурного! – Я бросаю на подруг быстрый взгляд. – Неведение их единственное преступление!

Явно колеблясь, полицейский внимательно смотрит на троицу нарушительниц, после чего изрекает:

– Что ж, ладно, на первый раз ограничусь предупреждением. Но в следующий раз послабления не будет. А теперь идите!

Мы с Эммой хватаем подруг под руки и спешно выводим их из вокзала на улицу.

На протяжении всего бегства меня не оставляет мысль: «Неужели эта плеяда замечательных писательниц опять по моей вине подверглась унижению?» Остается только надеяться, что досадный инцидент не отобьет у Королев желания продолжать расследование.

– Мы всего лишь наблюдали за высадкой пассажиров, – сетует Марджери. – Вовсе не обязательно было так грубо с нами обращаться.

– Думаю, Найо все-таки пересекла официальную границу таможни, когда разглядывала пассажиров, – объясняет Агата. – Такую четкую желтую линию на площадке, которую проводят для разделения пассажиров по гражданству при прохождении таможенного контроля.

– Урок усвоен, – только и пожимает плечами Марш. – Но все равно я считаю, что наказание не соответствует нарушению.

– Вообще-то, обошлось-то без наказания, – парирую я. – Мы с Эммой подоспели вовремя, чтобы спасти вас от штрафа.

– Спасибо, – сконфуженно отзывается Марджери и затем поспешно меняет тему: – Вам-то обеим, надеюсь, больше повезло?

– Только если подразумевать под везением, что мы столкнулись с проявлением несколько меньшего хамства, нежели вы, – фыркает баронесса.

– Да бросьте, Эмма, – качаю я головой. – Нам же удалось подтвердить точное время прибытия «Глиндура» в Булонь и отправления обратно в Брайтон парома, на котором девушки планировали вернуться.

– Что ж, это верно, – нехотя признает она.

Меня раздирают противоречивые эмоции – чувство вины за то, что из-за меня подруги оказались в неприятной ситуации, досада из-за их уязвимости и раздражение из-за их поведения. Если мы действительно хотим добиться прогресса в расследовании убийства Мэй Дэниелс, нам необходимо проявлять находчивость, твердость и проницательность. В точности как это делают придуманные нами сыщики.

– Дамы, прошу прощения, если мои слова покажутся вам чересчур резкими, но нам следует «состоять из более суровой, грубой ткани»[1], как наставлял Шекспир в «Юлии Цезаре». Мы же не настоящие сыщики, наделенные полномочиями расследовать убийство мисс Дэниелс, так что нечего оскорбляться всякий раз, когда нам об этом напоминают. Но мы можем брать пример с собственных вымышленных детективов и использовать методы, которые нам вполне доступны.

– И что же, скажите на милость, это за методы такие? – насмешливо спрашивает Эмма.

– Наши сыщики притворяются другими людьми, маскируются, копаются в документах и на кладбищах, следят за подозреваемыми во всевозможных неблагоприятных условиях – и все ради раскрытия преступления. – Я обвожу женщин взглядом. – Даже представить себе нельзя, чтобы мисс Марпл, или Алый Первоцвет, или главный инспектор Аллейн, или Альберт Кэмпион обижались и отступали при первых же признаках сопротивления или агрессии. И уж точно никто из этих детективов не ведет себя столь безответственно, чтобы из-за собственных оплошностей приходилось прекращать расследование, даже не начав его!

Найо смотрит в сторону, будто не слушая меня, однако щеки ее заливает краска. Я нарочно не стала заострять внимание на ее опрометчивых действиях, потому что в поисках убийцы Мэй такие черты, как стойкость, гибкость и усердие необходимы каждой из нас.

– Мы и сами способны на все, чем собственное воображение наделило созданных нами героев. А в известном смысле – даже и на большее, – добавляю я.

– Что вы имеете в виду? – уточняет Найо.

– Мы – авторы детективных произведений, и, кроме того, мы женщины. А ни те ни другие не пытались раскрыть тайну исчезновения Мэй. До настоящего времени.

Моя небольшая импровизированная речь призвана воодушевить подруг, хотя я и отдаю себе отчет в том, что существует определенный риск. Как-никак, мои отношения с этими женщинами еще только налаживаются – мы пока лишь начинаем осознавать себя единым коллективом, если быть точной.

Агата, благослови ее Господь, четко улавливает мои намерения и задает правильный вопрос:

– Раз уж мы возвращаемся на рю де Лилль, чтобы посетить магазины, где делали покупки Мэй и Селия, то как нам следует вести себя с продавцами?

– Здесь я, конечно же, не могу похвастаться обширным опытом. Но на Морском вокзале мы все – и я в том числе – вели себя так, будто являемся сотрудниками полиции, официально ведущими расследование. И получилось у нас, чего уж греха таить, не ахти. Быть может, нам лучше оставаться самими собой? Ну, до некоторой степени? И изображать группу обычных английских туристок, потрясенных тем, что произошло с их молоденькой соотечественницей?

Найо тихонько фыркает, услышав столь упрощенное описание, но я невозмутимо продолжаю:

– Новость об обнаружении тела Мэй Дэниелс не сходит со страниц газет. Нет, серьезно, нужно в лесу жить, чтобы ничего об этом не слышать. Так что во время прогулки по историческому району Булони наше любопытство будет выглядеть совершенно естественным. И вполне возможно, горожане куда охотнее поделятся с нами сведениями, если мы будем изображать тех, за кого нас принимают.

– Что ж, пожалуй, стоит попытаться, – соглашается Агата.

Я поворачиваюсь к остальным:

– Итак, леди?

Все дружно кивают.

Возвращаясь по набережной к следующему пункту путешествия Мэй и Селии, рю де Лилль, мы проходим мимо гостиницы с кафе, похоже совершенно безлюдных. Вид у крохотной гостиницы, она называется «Морво», несколько обветшалый. Полагаю, здесь удобно снимать номер, если паром прибывает в Булонь очень поздно или если необходимо отправляться очень рано, когда важна лишь близость жилья к порту.

– Может, заглянем? – предлагает Марджери.

– Куда, в эту убогую развалюху? – Эмма кривится так, будто съела лимон. – С какой стати?

Может, гостиница и не отвечает запросам нашей баронессы – да и, положа руку на сердце, стены действительно не помешало бы покрасить, – но до убогой развалюхи ей все-таки далеко. Мне доводилось останавливаться в гораздо худших отелях и даже жить в куда более запущенных домах на отшибе, в неблагополучных районах. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом: а не является ли эта привередливость, которую столь часто выказывает Эмма, напускной? Неужели в странствиях по Европе, когда восставшие крестьяне изгнали ее семью из поместья, им не приходилось пользоваться весьма непрезентабельным жильем? Впрочем, сейчас не время ломать над этим голову.

– А вдруг Мэй и Селия заглядывали сюда, чтобы, например, воспользоваться уборной? Такое вполне возможно после долгого плавания на пароме.

– Марджери, вообще-то, туалеты есть на Морском вокзале, – возражает Найо, и снисходительности в ее тоне несколько больше, нежели я сочла бы терпимым.

– А вы видели, в каком они состоянии? Я только шаг туда сделала – и сразу же развернулась. Готова поспорить, девушки так же поступили, – отвечает Эллингем, и мне отрадно видеть, что она способна отстаивать собственное мнение. И вдобавок отличается проницательностью.

– А ведь и правда! – поддерживаю я ее. – Надо проверить. Навряд ли полицейским такое пришло в голову.

Марджери решительно разворачивается к Найо спиной, распахивает темно-синюю дверь «Морво» и переступает порог. Раздается звон колокольчика, и мы следуем за подругой. Поначалу нас встречают лишь длинная деревянная стойка да стеллаж с ключами. Миновав небольшое фойе, я заглядываю в кафешку в соседнем помещении.

Наконец из комнаты за стойкой к нам выходит женщина неопределенного возраста – ей может быть как двадцать пять, так и все сорок. Она вытирает руки о передник, который надет поверх шафраново-желтого платья, после чего говорит:

– Bonjour, mesdames. Voudriez-vous une chambre d’hôtel? Здравствуйте, леди. Желаете снять номер?

– Non, merci. Pourrions-nous avoir les expressos? О нет, спасибо. Мы хотели бы заказать эспрессо, – отвечаю я.

Кивнув без всякого энтузиазма, хозяйка отводит нас в пустующее кафе, где указывает на столик на шестерых у окна. Пока она хлопочет за крохотной стойкой в дальней части зала, я смотрю в окно на Ла-Манш.

«Какой удивительный у него цвет, совершенно необычный! – поражаюсь я. – Переливчатый сине-зеленый, не то что темные штормовые воды английского побережья». Могу себе представить, как восхищались им молоденькие медсестры, когда их паром входил в гавань Булони. И меня вновь охватывает печаль о погубленной жизни.

А в следующее мгновение мне приходит в голову, что, возможно, это был последний пейзаж, который Мэй лицезрела перед смертью. Центральный железнодорожный вокзал, из уборной которого она исчезла, совсем близко отсюда, и пока неизвестно, убили девушку там или в другом месте. Я погружена в эти ужасные мысли, когда на стол нам со звоном опускается поднос с чашками и блюдцами.

Хозяйка собирается уйти, но я останавливаю ее:

– Excusez-moi, madame… Прошу прощения, мадам, вас не затруднит ответить на вопрос?

– Oui. Да? – нетерпеливо отзывается женщина, обернувшись через плечо. Полагаю, ей нужно убираться в номерах: в «Морво» она, скорее всего, единственный работник.

– Мы только что приехали в ваш прекрасный город осмотреть достопримечательности и походить по магазинам – и сразу же услышали про эту несчастную английскую девушку. Как вы думаете, не закроют ли из-за расследования какие-нибудь места? Нам, например, очень хочется посетить колокольню двенадцатого века.

– Нет, полицию больше интересует местность за городом. Сомневаюсь, что это как-то скажется на нашем обычном распорядке.

Я изображаю вздох облегчения.

– Хорошо, что та девушка не наведывалась в Старый город. Мы как раз туда направляемся, и я рада слышать, что помех нам опасаться не стоит.

Эмма, Агата, Найо и Марджери знай себе тихонько болтают и потягивают эспрессо, как будто совершенно не интересуясь нашим разговором. Но я уверена, что Орци, которая превосходно знает французский, ловит каждое наше слово.

Хозяйка наконец-то разворачивается ко мне всем корпусом.

– Вы не поняли, мадам. Убитая девушка и ее подруга посещали магазины в Старом городе. Но никаких происшествий там не было, да и полиция опросила продавцов сразу же после исчезновения англичанки. Так что можете смело идти.

– А вы, я вижу, полностью в курсе происходящего. Нам повезло, что мы повстречали вас.

От похвалы хозяйка даже немного раздувается, а затем долго и изучающе смотрит на меня, словно бы пытаясь определиться на мой счет. Наконец она выпаливает:

– Девушки заходили сюда в тот день, когда мадемуазель Дэниелс исчезла!

Я чуть ли не подпрыгиваю на стуле от подобного откровения. Полицейский отчет я изучила самым внимательным образом. В нем приводятся биографические данные Мэй и Селии, показания французского фермера, обнаружившего тело, а также кратко изложены допросы сотрудников железнодорожного и паромного вокзалов и владельцев магазинчиков на рю де Лилль, однако гостиница «Морво» в документе не упоминается ни единым словом. Разумеется, обо всем этом я умалчиваю и продолжаю изображать из себя любопытную туристку:

– О, как интересно! Вы и вправду их обслуживали?

Глаза женщины горят нездоровым возбуждением. Полагаю, та абсолютно случайная встреча с Мэй обернулась для нее едва ли не чрезвычайным событием в повседневной рутине.

– Да, сразу после их прибытия на «Глиндуре». Я их запомнила, потому что они заказали чай с тостом. В основном-то приехавшие из Англии желают попробовать французский кофе – с ликером, знаете ли – и пирожные, но брюнеточка – та, что пропала, – настаивала на тосте. Это все из-за mal à l’estomac, понимаете ли.

Из-за проблем с желудком? Ага, стало быть, Мэй неважно себя чувствовала. Пожалуй, не такая уж и неожиданность. Как-никак, очень многие страдают морской болезнью, в особенности те, кто не привык к подобного рода путешествиям. Однако меня удивляет другое – то, что гостиница «Морво» не упоминается в полицейском отчете.

– Должно быть, у полицейских была куча вопросов к вам, – замечаю я, надеясь разговорить хозяйку.

Блеск в глазах разом исчезает, в них снова застывает скука.

– Да со мной только один полицейский и беседовал, который после исчезновения медсестры обходил портовый район. Задал пару-тройку вопросов, и на этом все.

– Ну надо же, – искренне недоумеваю я.

Действительно странно, что полиции и репортерам даже не пришло в голову потянуть за эту ниточку. Вот Гарриет Вэйн ни за что не упустила бы такого шанса. Ну и мы тоже не дадим маху.

– А какими были эти девушки? Новости в газетах нас ужасно расстроили.

– Милые и симпатичные, как и большинство девушек, что приезжают сюда на денек. Медсестра, которая потом пропала, была одета в черное пальто хорошего покроя и маленькую лиловую шляпку – такую, с плоским верхом. – Моя собеседница делает жест, показывая форму головного убора и то, на какой щегольской манер его носила Мэй.

– Шляпка-тока?

– Точно! – хлопает она в ладоши. – Именно так они и называются.

– А другая? Ее подруга?

– Да я только и запомнила, что блондиночка была в толстых серых чулках. Для погожего осеннего денька, пожалуй, чересчур плотные, такие зимой носить в самый раз.

Эта женщина исключительно внимательна к деталям и обладает потрясающей памятью. Полиция сглупила, что отмахнулась от нее. Насколько можно судить, Мэй отнеслась к своему внешнему виду со всей серьезностью – шляпки-токи сейчас очень популярны, – в то время как Селию более волновала практичность, и ее не смутила даже безвкусица наряда. Почему же такое несоответствие? У них были разные ожидания от предстоящего дня?

– Девушки вели себя доброжелательно? Наверняка они предвкушали прогулку по Булони.

– Спрашивали про магазины. Где находятся, чем торгуют, часы работы – ну всякое такое.

Подобные расспросы навряд ли уместны для тех, кто замышляет покупку или продажу морфия, на что намекали журналисты после сегодняшнего полицейского брифинга. С какой стати девушкам было интересоваться магазинами, если их занимали наркотики? Это же бессмысленно.

– Вы порекомендовали им какой-то конкретный магазин? – невинно осведомляюсь я. – Может, мы и сами захотим туда заглянуть.

– Брюнетку особенно занимали шляпки. Я и посоветовала им специализированный магазинчик на рю де Лилль. Других вроде как не называла. – Из фойе доносится звон колокольчика, и хозяйка тут же поджимает губы. – Извините, мне надо работать.

– Спасибо большое, что уделили нам время, мадам… Прошу прощения, но, кажется, я не поинтересовалась вашим именем?

– Мадам Брат, – отвечает женщина, вырывая чек из книжки, которую достала из кармана передника. – Было очень приятно с вами побеседовать.