Я куда-то уплывал, оказываясь на грани бессознательного состояния, но так и не сумел достичь блаженного беспамятства. Мой мир состоял из боли и тьмы. Я пытался считать, чтобы не потерять представления о времени и одновременно чтобы отвлечься, но заплутал среди чисел.

Очнулся я от звука открывшейся двери.

Сперва в подвал проник прямоугольник света. Затем туда вошел Ювенал с кувшином и деревянным блюдом в руках. Все это он поставил на пол вне пределов моей досягаемости. Запах хвойного пива присоединился к сложному букету ароматов подвала. Я с трудом поднялся на ноги.

Ювенал поднял зажженную свечу, которую оставил на пороге, и с ее помощью зажег вторую. Потом закрыл дверь. Протянул руки к печке и наконец посмотрел на меня.

– По-моему, вы что-то говорили о преданности, сэр, – произнес он, и я вежливо поклонился, хотя переполненный мочевой пузырь вызвал в животе дикую боль. – Я считаю это основным принципом своей жизни. Впрочем, мне следовало еще раньше объяснить вам один важный аспект: преданность должна быть добровольной. Это не атрибут или моральное украшение, которое можно навязать. Вы не можете заставить человека носить свою преданность, как серебряный ошейник.

Я подумал о двойном портрете, который видел в спальне Джека Винтура: мальчик в зеленом, мальчик в синем; белый хозяин и черный раб.

– Капитан Винтур говорил мне, в детстве вы все делали вместе. Вместе учились и вместе играли. Он говорил, вы были гораздо образованнее, чем он.

– Что было не слишком сложно.

– Он также говорил, что вы умерли. – Я с трудом сглотнул, во рту совсем пересохло. – А по словам судьи, Мириам застрелила вас сразу после того, как вы зарезали мистера Фруда.

Ювенал небрежно кивнул, словно мои замечания были настолько тривиальными, что не заслуживали его внимания.

– О Фруде вам наверняка рассказала эта девчонка Типпетов. Мехитабель. Вы ведь знаете, что она была там.

– Почему он так ненавидел вас?

– Сквайр Фруд был зверем. Ему не требовалось причины для проявления жестокости. Но на сей раз у него была очень хорошая причина. Я кое-что у него украл.

– Но ведь это не повод его убивать.

Ювенал отхаркался и сплюнул мне на ноги, что по контрасту со спокойной, учтивой манерой вести беседу не могло не шокировать.

– После того, что он сделал со мной, – продолжил Ювенал все тем же ровным тоном, – Фруд заслуживал чего-то пострашнее смерти.

– Безусловно, – ответил я. – Но зачем Мириам было утверждать, что она вас застрелила? Разве что… – Преданность должна быть добровольной. Я вдруг узрел истину во всей ее простоте, очевидную даже для слепого, и продолжил, отвечая на собственный вопрос: – Ну конечно. Потому что вы с ней были любовниками. И она сказала своей хозяйке, что убила вас. Желая вас защитить. А в суматохе пожара и бегства из Маунт-Джорджа некому было опровергнуть ее слова. Затем вы последовали за ними в Нью-Йорк, где все, кроме Мириам, считали вас мертвым. Но разве вы не боялись, что кто-нибудь может узнать вас на улице?

– Я очень изменился по сравнению с тем, каким был раньше. – Ювенал дотронулся до правой щеки. – Люди видят не человека, а шрамы. Как вы вскоре сами сможете убедиться. – Он сделал паузу. – Со мной произошли и другие изменения.

Намек на то, что его оскопили, подумал я. Впрочем, я не знал, как оскопление влияет на внешность взрослого человека; быть может, кастрация влияет на состояние ума не меньше, чем на состояние тела.

Открыв печную дверцу, Ювенал бросил туда обломки доски для пола. Похоже, собирался нагревать нож. Я отпрянул к стене с висевшими марионетками. Мысль о предстоящих мучениях заставляла меня говорить без умолку.

– Но потом возникло дело Пикетта. В день моего приезда в Нью-Йорк. Мириам, должно быть, сообщила вам, что Роджер Пикетт появился в Нью-Йорке и приходил на Уоррен-стрит. Он ведь был в Маунт-Джордже в ту ночь, когда вы убили Фруда, и знал, что Мириам вас не застрелила. Так вы поэтому его убили? Или это… – Я чуть было не сказал: «Или это потому, что он хотел получить свое золото?» Но тут до меня внезапно дошло, что Ювенал вообще не упоминал о золоте. И я поспешно продолжил в надежде на то, что он не заметит заминки: – Или это была месть? Но в чем провинился перед вами Пикетт?

В ответ Ювенал снова сплюнул, на сей раз прямо на печку. Слюна с шипением испарилась. В подвале повисла мертвая тишина. Из внешнего мира сюда не проникало ни звука. Груда камней на месте, где когда-то стоял дом торговца мехами, отрезала нас от всего остального мира.

– Это ведь вы напали на меня на улице? В тот вечер, когда мне на помощь пришли два солдата? Мириам, должно быть, рассказала вам, что я видел ее на Бродвее с маленькой девочкой? Или вы тогда были с ними и испугались, что я вас заметил? Ведь достаточно было одного моего слова судье Винтуру, и… – (Ювенал сплюнул еще раз. Слюна зашипела. Он открыл печную дверцу. Бледные языки пламени лизали обломок доски.) – А потом вернулся домой капитан Винтур. Ваш хозяин.

– У меня нет хозяина, – закрыв печную дверцу, спокойно произнес Ювенал.

– Вы напали на капитана прямо на пороге его собственного дома. После того, как он собрался продать Мириам, чтобы расплатиться с долгами. Скажите, а Джека Винтура вы тоже ненавидели за то, каким он был и что он значил для вас?

И тут мне пришло в голову, что преданность подобна молоку: она может внезапно свернуться и стать чем-то совсем другим по вкусу и консистенции.

– В результате вы обратили на себя внимание властей, но сумели ускользнуть от майора Марриота и его патруля в Холщовом городе. Однако с вашим лицом не так-то легко спрятаться, по крайней мере в Нью-Йорке, даже в этих трущобах.

Преданность в чем-то сродни любви, а обратная сторона любви – это ненависть.

– Так где вы были? На Спорных территориях?

Ювенал рассмеялся мне прямо в лицо:

– Как я погляжу, от вас ничего не утаишь, сэр!

– Мириам, вероятно, сообщила вам, что мы с капитаном Винтуром собрались на Спорные территории. И тогда вы устроили нам засаду в Маунт-Джордже. – (Он не ответил.) – Так это вы убили беднягу Грантфорда и того несчастного мальчика Абрахама?

– Когда убиваешь человека, – Ювенал говорил медленно, обдумывая и взвешивая каждое слово, – то делаешь это по одной из трех причин. Ради самосохранения, ради преданности, ради мести.

А не ради наживы, подумал я, не ради золота?

– Мне жаль вашего человека и чернокожего слугу Винтура, – произнес Ювенал. – Но ничего не поделаешь, они стояли у меня на пути.

– Так же, как, вероятно, и моя скромная персона, – заметил я, на что Ювенал лишь пожал плечами. – Вы последовали за нами через линию фронта. А потом убили капитана Винтура на Королевском мосту. И безжалостно изуродовали его.

– Око за око, глаз за глаз, сэр.

В подвале повисла тишина. Я уже собрался было спросить, являлся ли Ювенал союзником Таунли, поскольку вопрос этот по-прежнему оставался открытым. Но Ювенал отвлек меня, в очередной раз открыв печную дверцу. Доска уже пылала вовсю. Языки пламени злобно потрескивали и щелкали. Ювенал похлопал по карманам пальто. Поняв, что он ищет нож, я поспешно затараторил:

– Сэр, я умираю от жажды. Сделайте такую милость, разрешите мне хоть что-нибудь выпить.

Я впервые обратился к нему «сэр» как к равному, хотя он и сам несколько раз говорил мне «сэр», но не угодливо, а как джентльмен джентльмену.

Ювенал носком сапога придвинул ко мне кувшин. Наклонившись, я поднял его с пола. Это был наполненный на треть глиняный сосуд емкостью в одну кварту.

– Прошу прощения, что злоупотребляю вашей добротой, но могу я попросить горшок, чтобы помочиться, перед тем как выпью пива? Боюсь, если я этого срочно не сделаю, то взорвусь.

Он рассмеялся и взял ведро для углей, стоявшее возле печки:

– Вот, используйте это.

Что было в своем роде добрым делом. И я этого никогда не забуду. Он вполне мог сказать, чтобы я помочился на стенку или даже прямо в штаны. Возможно, на мгновение он даже забыл, что я пленник. Такова сила воздействия любезного обращения на человека его воспитания. Ибо Ювенал был в своем роде джентльменом, хотя лишь отчасти и опосредованно. Когда он получал образование вместе с Джеком Винтуром, то научился чему-то большему, нежели основы латыни.

Он подошел ко мне с ведром в руках.

– Благодарю вас, сэр, – произнес я и, собравшись с силами, обрушил глиняный кувшин ему на голову.

Это был мой единственный шанс. Удар оказался удачным. Я попал Ювеналу прямо в висок. Кувшин треснул, дно отвалилось, пиво хлынуло водопадом. Ювенал охнул и пошатнулся, споткнулся о деревянное блюдо на полу и выронил свечу.

Я бросился на своего мучителя, придавив его всем своим весом. Моя правая рука нащупала подсвечник. Схватив подсвечник, я ударил им Ювенала по голове. Он попытался слабо отбиваться. Подсвечник был металлическим, с утяжеленным основанием. Я бил снова и снова. Наконец Ювенал затих.

Обшарив карманы его пальто, я нашел нож, которым он поранил мне щеку. Я раскрыл нож и перерезал ему горло. Лезвие было острым, но перерезать человеку горло оказалось гораздо труднее, чем я представлял. Печная дверца оставалась открытой. Языки пламени освещали дрожащим, зыбким оранжевым светом наш маленький ад.

Из перерезанного горла хлынула кровь. Нож выскользнул из моих липких рук. Кровь забрызгала мой парадный сюртук и, смешавшись с пивом, лужей растеклась по полу.

Я поднял нож и, перекатившись в сторону, перерезал веревки вокруг лодыжек. Я дрожал как осиновый лист. Будто я снова стал ребенком, и рассерженный родитель поднял меня в воздух и вытряс из меня всю душу.

Чтобы немного прийти в себя, я прижался головой к стене. Расстегнул кюлоты и с облегчением выпустил горячую струю мочи. Она с шумом побежала по кирпичной стене на пол, ручейками обтекая нелепую фигуру мистера Панча, тонким слоем накрыла пол и, смешавшись с кровью и пивом, остановилась перед барьером из мертвой плоти убитого мной Ювенала.

Я понемногу успокоился.

Когда убиваешь человека, подумал я, то делаешь это по одной из трех причин. Ради самосохранения, ради преданности, ради мести. Полагаю, я убил Ювенала по всем трем причинам.

Хотя и жалел, что мне пришлось это сделать.