Мы жили в раю для дураков. И все-таки это был рай.

Во вторник, 18 января в таверне Хикса состоялись большие торжества. Армия выделила более четырехсот гиней на гуляния, что породило разные кривотолки в городе, ибо многие полагали, что эти деньги было бы разумнее потратить на топливо и еду для бедняков, которые страдали больше других. Каждый день поступали сообщения о людях, умерших от холода во сне.

Однако армия оказалась выше подобных соображений. А кроме того, мероприятие было чисто патриотическим, требовавшим одобрения и поддержки каждого лояльного гражданина, так как оно устраивалось по случаю дня рождения королевы.

Положение обязывало меня присутствовать в качестве представителя Американского департамента. Винтуры при всем желании не могли пойти, поскольку должны были соблюдать траур по миссис Винтур и капитану Винтуру.

Праздник был невероятно пышным и помпезным. Баронесса фон Ридезель, супруга гессенского генерала, недавно прибывшего в Нью-Йорк после нахождения в плену, представляла ее величество, что чрезвычайно раздражило местных дам, считавших, что они гораздо лучше подойдут на роль королевской особы. Баронессу, которая была едва ли не на сносях, приветствовали в таверне барабаны и трубы. Она открывала бал в паре с генералом Паттисоном, военным комендантом города, а за ужином сидела в кресле под балдахином, точно большая жирная куропатка. У входа в таверну собрались городские нищие, но их разогнали солдаты.

Я наблюдал за танцующими. Низко поклонился баронессе. Выпил за здоровье королевы, а затем выпил еще. На торжестве присутствовали большинство моих нью-йоркских знакомых, я даже заметил возле окна мистера Карне. Американец, занимавшийся сбором разведданных, был погружен в разговор с генералом Паттисоном. Лично я практически ни с кем не общался. И хотя до сих пор никто публично не объявил о моей опале и отъезде в Лондон, пятно позора незаметно прилипло ко мне, подобно заразной болезни, отталкивающей от меня окружающих.

Я собрался уходить незадолго до полуночи. Договорившись с неким джентльменом, жившим поблизости от Королевского колледжа, нанять на двоих экипаж, я велел кучеру высадить меня не у парадной двери, а у калитки в стене возле павильона в глубине сада. В последнее время судья стал плохо спать, и мне не хотелось хлопать парадной дверью, поскольку маленький кабинет, где он теперь ночевал, находился прямо над холлом.

По моей просьбе, форейтор спрыгнул на землю и, посветив мне фонарем, подождал, пока я не открою калитку. Я увидел огонек за ставнями на окнах павильона. Похоже, кто-то из рабов ждал меня там, чтобы проводить до дома.

Оказавшись в саду, я сразу запер калитку и задвинул засов. Судя по стуку колес, экипаж поехал дальше. В световом окне над задней дверью дома на другом конце сада тускло светил фонарь. В помещении для рабов кто-то исполнял низким, глубоким голосом одну из тех странных мелодий, которые поют чернокожие, жалуясь на свою тяжкую долю.

Поднявшись по невысокому крыльцу в павильон, я собирался было отругать раба за то, что не вышел меня встречать, ведь он наверняка слышал, как я подъехал.

Я открыл дверь. На столе стоял фонарь. Рядом, положив голову на сложенные на столешнице руки, сидела Мириам. Когда я вошел, она встрепенулась, ее плащ и одеяло упали на пол.

– Что ты тут делаешь? – удивился я.

– Прошу прощения, сэр. Меня послала мадам.

– Зачем?

В этот самый момент поток холодного воздуха коснулся моей щеки. Я почувствовал сзади какое-то движение. Внезапно меня пронзила резкая боль. Из глаз посыпались искры, словно ночное небо озарила молния.

Мгновенная яркая вспышка – и на этом все. Я провалился в черную яму, где уже не было ничего.

Сначала была боль. Я ощутил ее еще до того, как ко мне вернулись остальные чувства. Болела голова, болела ужасно. Но затем боль стала распространяться ниже по всему телу.

Следующим этапом возвращения к действительности стало осознание того, что у меня буквально разрывается мочевой пузырь. После чего пришло осознание, что, хотя я лежу на чем-то очень жестком, мне относительно тепло. В воздухе пахло мочой и потом, алкогольным перегаром и плохо выделанными шкурами.

Медленно подняв руку, я потрогал голову. Ночной колпак отсутствовал. А также парик и шляпа. Я нащупал отросшую щетину и крайне болезненную опухоль на затылке над правым ухом. На мне по-прежнему была парадная одежда, которую я надевал на торжественный вечер в таверне Хикса. Но вот ноги ужасно мерзли. Я пошевелил пальцами ног и обнаружил, что башмаков на мне нет.

Я человек без башмаков. Совсем как несчастный Роджер Пикетт много месяцев назад, когда я впервые приехал в Нью-Йорк.

Мало-помалу начали возвращаться воспоминания. Я вспомнил, как вернулся на Уоррен-стрит после вечера в таверне. Помню Мириам, которая ждала меня в павильоне, чтобы проводить с фонарем до дома. Но на этом все. Больше я ничего не помнил.

Наконец я с трудом разлепил глаза. И всего в двенадцати дюймах от себя обнаружил маленькое злобное лицо.

Я вскрикнул и поспешно сел. Порывистое движение стократно усилило боль. Место, где я лежал, было озарено грязно-желтым светом, своим мрачным сиянием похожим на туман. Я увидел цепочку мелких существ размером с белку или большую крысу, свисавших, будто хищные птицы, с доски возле хижины егеря.

Умер, подумал я, и оставлен гнить в назидание остальным.

Вытянув руку, я нащупал сырую кирпичную стену. Строительный раствор между кирпичами крошился под пальцами. Я случайно коснулся ближайшего ко мне существа, оно закачалось и повернулось ко мне.

Жив?

Я поспешно отдернул руку в страхе, что меня укусят или поцарапают. Свет упал на голову странного существа. Сморщенное лицо и острый, будто лезвие, нос, почти как у мистера Таунли. В глубине моего спутанного сознания зародилась некая мысль и попыталась пробиться наружу сквозь боль.

Лицо с большим носом.

Теперь я окончательно очнулся. Я вспомнил кукольный театр на бруклинских скачках. Вспомнил одноногого зазывалу и кряжистого парня, который нес на себе будку для представлений и управлял куклами. Внезапно до меня дошло, что этого человека я видел и позднее, причем не единожды, хотя уже и без кукольной будки. Ведь это он был тем самым парнем с лунообразным лицом, который положил цветы на могилку ребенка на негритянском кладбище. Именно его, с глиняной трубкой во рту, я заметил в толпе на похоронах Джека Винтура.

– Мистер Панч к вашим услугам, сэр, – услышал я мужской голос.

Я резко повернул голову. Призрачный свет, окутывавший все вокруг, шел от двух свечей за спиной говорившего со мной человека. Его лицо оставалось в тени. Высокий и широкоплечий, он буквально возвышался надо мной.

– Это его городская резиденция. Сюда он приходит отдохнуть после трудов праведных. Вместе с миссис Панч и их знакомцами.

Голос явно принадлежал американцу и интонационно даже чем-то напоминал голос судьи Винтура, хотя казался более глубоким и низким. Мы были вдвоем в помещении примерно десять футов длиной и шесть футов шириной. Похоже, оно было полностью отделано кирпичом, даже цилиндрический свод потолка. Я пока не увидел ни окон, ни дверей.

На другом конце от висевших на стене марионеток и того места, где я лежал, стояла старая печь голландского образца, которая и отапливала помещение. Справа от печки я разглядел очертания низкой широкой двери.

– Если это мистер Панч, имею ли я удовольствие разговаривать с самим дьяволом? – Меня мучала жажда, и казалось, будто я говорю с полным ртом песка. – Полагаю, они всегда появляются вместе.

– Можете звать меня, как вам будет угодно, сэр! – рассмеялся он.

– Кто вы такой? Что вы делаете? Где мы находимся?

– Мы в Холщовом городе, сэр. В свое время здесь было несгораемое хранилище торговца мехами. Дом над нами давно превратился в груду обломков. Если вы будете кричать, никто не услышит.

Собравшись с силами, я попытался встать на ноги, но обнаружил, что мои щиколотки связаны прикрепленной к стене веревкой. Я снова растянулся на полу, вскрикнув от острой боли в голове.

Мой похититель в очередной раз расхохотался.

Я с трудом принял сидячее положение, после чего с величайшей осторожностью поднялся. Таинственный человек даже не пошевелился. Когда боль немного стихла, я попросил дать мне воды.

Несколько секунд он обдумывал мою просьбу.

– Нет! – в результате отрезал он.

В голове у меня по-прежнему стоял туман, мысли путались.

– Тот человек с кукольным театром на Лонг-Айленде…

– Вы очень наблюдательны, сэр. Да, вы уже встречались с мистером Панчем и его друзьями. Мои маленькие представители, если можно так выразиться.

– Вы изъясняетесь загадками.

– Мало кто из нас говорит прямо, мистер Сэвилл. Вы никогда этого не замечали? Позвольте вам пояснить. Кукольники были моими глазами и ушами в Нью-Йорке, когда я занимался делами где-то еще. Они действительно мои представители, хотя, к сожалению, крайне невежественные.

– Но кто, черт возьми, вы такой?! И почему…

– Быть может, вы возьмете себе за труд приглядеться ко мне повнимательнее.

Он взял свечу и подошел поближе. И я наконец увидел его лицо. К моему величайшему удивлению, он оказался чернокожим. Однако на смену первоначальному удивлению пришло еще более сильное. Лицо чернокожего мужчины покрывали шрамы, шедшие от внешних уголков глаз до углов рта. Плоть плохо зарубцевалась, отчего шрамы были припухшими и розовыми.

– Вижу, теперь вы меня узнаете, сэр. И наверняка понимаете, почему в последние несколько месяцев я был вынужден действовать через посредников. По крайней мере, в Нью-Йорке.

– Послушайте, – сказал я, – у меня нет к вам враждебных чувств, и у вас их тоже не может быть. Отдайте мне мои башмаки, отпустите меня на свободу, и мы забудем это происшествие. Не сомневаюсь, вы уже позаимствовали мой кошелек. Можете оставить его себе. Ничего ценного у меня больше нет.

– Мне не нужен ваш кошелек, – рассмеялся он. – Мне нужны вы.

Я вгляделся в его лицо, темневшее в полумраке:

– Может, вы рассчитываете на выкуп? Но я весьма незначительная персона, и у меня нет ни друзей, ни средств. Так что, боюсь, ваши надежды тщетны.

– В последнее время у меня осталось совсем мало надежд, – ответил он. – А скорее, их вообще не осталось.

– Ну тогда, по крайней мере, уважьте мою просьбу, – огрызнулся я. – Объясните, что у вас на уме. Ведь это вы были на днях с носильщиками портшеза у дома миссис Чоули! Означает ли это, что вы работаете на мистера Таунли? И является ли Мириам Барвиль вашей подельницей и вашей любовницей?

И тогда он ударил меня, вложив всю свою силу в кулак, нацеленный на мой рот. От удара я отлетел к стене прямо на висевших там марионеток. Веревка вокруг щиколоток удерживала меня, точно кролика в силках. Я тяжело рухнул на землю, увлекая за собой мистера Панча. От боли потемнело в глазах. Мой рот наполнился кровью. Я потрогал передние зубы кончиком языка. Один из резцов зашатался.

– Хетти-Петти, – произнес я.

Кровь во рту сделала мою речь невнятной. Боль – безрассудным. Отчаяние – злым. Страх – разговорчивым.

– Что вы сказали?

– Хетти-Петти. Летом видел одно из ваших чертовых театральных представлений. На негритянском кладбище. Белый мужчина принес букетик цветов на могилку чернокожего ребенка. Девочку звали Хенриетта Мария Барвиль. Это ваша дочь? Если так, то примите мои соболезнования. Ужасно, когда умирают дети. – Я напрягся в ожидании очередного удара, пинка или чего-то похуже. Однако ничего не случилось. – Так это ее плач я слышал на Уоррен-стрит? Ну конечно, ребенок, который умер от оспы в помещении для рабов. Да? Скорее всего, Мириам там и прятала девочку.

– Вы ничего не знаете, – проронил мой страж, придвигаясь поближе к печке.

– Мне казалось, Мириам предана своей хозяйке. – Я продолжил прощупывать почву. – Ну конечно предана. Только по-своему. Но сколько стоит преданность раба? Похоже, не слишком много. Потому что сегодня вечером вы двое расставили мне ловушку. Вы и Мириам.

Лицо со Шрамом присел на корточки возле печки спиной ко мне. Он открыл дверцу. Наверное, хотел согреться.

Я отполз в сторону, насколько позволяла длина веревки, и попытался нашарить какое-нибудь оружие, любое оружие.

– Преданность – весьма странная, нематериальная вещь. Разве нет? Быть может, Мириам считает, что на чаше весов бóльшая преданность перевешивает меньшую. Я был бы вам крайне признателен, если бы вы смогли мне это объяснить. Скажите, рабы отличаются такой же преданностью, как и свободные люди? Или их преданность – нечто такое, что покупается и продается, как и они сами.

Он повернулся ко мне. В правой руке, обмотанной тряпицей, у него был зажат карманный нож с темной деревянной ручкой. В призрачном свете подвала кончик ножа отсвечивал темно-красным.

Я с трудом поднялся на ноги. Не успел я это сделать, как Лицо со Шрамом схватил меня за шею и отшвырнул к стене. Я принялся вслепую молотить руками, но его руки были длиннее и сильнее моих.

Продолжая сдавливать мне шею, он повалил меня на пол. Веревка врезалась в ноги. Он придавил коленями мое предплечье.

– Итак… – произнес он низким, мелодичным голосом. – Преданность. Сейчас мы и проверим, насколько вы преданны.

Он переместил руку, зажав мою голову под углом между полом и стеной. Я почувствовал жар от лезвия даже раньше, чем оно коснулось моей кожи. Он провел кончиком ножа по моей правой щеке от уголка глаза до угла губ.

– Если я захочу, то могу заставить вас отречься от самого Иисуса Христа, сэр. Как святой Петр.

Боль была ужасной. Я закричал, отчаянно сопротивляясь, и попытался его стряхнуть. Он поменял положение левой руки, заставив меня повернуть голову.

– Может ли раб быть преданным? – Он поднялся, оставив меня скулить на земле. Я закрыл лицо руками. – Конечно может. У раба такие же чувства, как у свободного человека. Он чувствует любовь. Он чувствует ненависть. Он чувствует жажду мести. Как, по-вашему, сэр, мы научились этим возвышенным чувствам у наших белых хозяев? На самом деле замечательный философский вопрос.

Щека горела и была мокрой от крови.

– Почему вы убили мистера Пикетта? – Я, собственно, хотел спросить именно это. Однако вместо слов из моего рта вырвался лишь приглушенный вздох. Я проглотил скопившуюся во рту кровь и попробовал снова: – Почему вы убили мистера Пикетта?

Тем временем Лицо со Шрамом снова отошел к печке. Мои мышцы напряглись в предчувствии боли. Неужели он снова нагревает нож, готовясь повторить экзекуцию?

Однако он закрыл печную дверцу и сложил нож:

– С чего вы взяли, что его убил именно я?

– Месть? – бросил я пробный камень. – Или желание заткнуть ему рот? Чтобы меньше болтал.

– Болтал? О чем?

Я всмотрелся в лицо негра, но не смог разобрать, что там было написано.

– Что за вопрос? Ну конечно, о шкатулке с диковинками.

Он пожал широкими плечами:

– Возможно, это все-таки была месть. В конце концов, именно поэтому мне пришлось порезать ваше лицо, мистер Сэвилл. Пока это всего лишь царапина. Через час или два, когда рана начнет покрываться коркой, я сделаю более глубокий надрез – так будет гораздо болезненнее. А потом я попрошу вас подставить мне вторую щеку, как завещал нам Господь, и повторю всю процедуру с другой стороной вашего лица. – Он замолчал и убрал нож в карман. – И учтите, это всего лишь прелюдия. Мало-помалу я буду делать с вами кое-что похуже. Гораздо хуже.

И в тот самый момент я точно понял, что у него на уме и что он собирался со мной сотворить. Он собирался превратить меня в некое подобие себя самого.

Он собирается меня оскопить. Как когда-то оскопили его.

– Каким же я был болваном! – Собственный голос казался мне неестественным, но, к моему удивлению, он звучал на редкость спокойно. – Я думал, ты умер. Так все говорили. Но ты даже живее меня, Ювенал. Да?

– Так и есть, сэр, – с тревожащей душу учтивостью произнес он. – И боюсь, очень скоро я вас переживу.

Он задул одну из свечей, потом взял вторую и оставил меня в темноте со вкусом крови во рту.