Тут явно что-то было не так.

Я знал, что немного устал после долгого вечера возлияний в таверне и, возможно, находился в легком подпитии. Более того, объяснения мистера Ноака по поводу его пребывания в библиотеке казались вполне логичными. На самом деле я не мог с уверенностью указать на нечто такое, что реально вызвало подозрения. Однако меня давно терзали смутные сомнения насчет Ноака, а после сегодняшней встречи мое беспокойство достигло предела. Я был больше не в силах его игнорировать, хотя и не знал, как объяснить даже себе самому, в чем тут дело.

Библиотека, в которой горела одна-единственная свеча, показалась мне больше, чем при дневном свете. Я впервые находился здесь в одиночестве. Это была квадратная комната с высоким потолком, книжными шкафами вдоль двух стен, камином возле третьей стены и секретером у окна в четвертой.

Первым делом я прошел к столу в центре комнаты и посмотрел на лежащие там аккуратные стопки и связки бумаг. Большинство из них имели отношение к деятельности судьи Винтура еще до войны, некоторые касались дел, слушавшихся под его председательством в провинциальных судах. Остальные были связаны с Исполнительным советом Нью-Йорка, куда мистер Винтур входил в первые годы последнего десятилетия.

Все бумаги мистер Ноак классифицировал по датам и содержанию. Судья Винтур задумал создать фундаментальное произведение под названием «История Нью-Йорка в новейшие времена», важным источником материалов для которого являлись его бумаги. С одной стороны, работа над книгой представляла собой, если можно так выразиться, мартышкин труд, а с другой – являлась отчаянной попыткой придать хоть какой-то смысл миру, который сошел с ума. Все это вполне можно было считать старческой блажью или, наоборот, демонстрацией мудрости и человеческого достоинства.

А вот мои собственные действия, боюсь, были не слишком достойными. Со свечой в руке я подошел к секретеру и открыл замок откидной крышки. Секретер – это святилище человека, нечто сугубо личное, и я не хотел совать нос в дела судьи Винтура. Самым правильным было поставить его в известность, что я обнаружил мистера Ноака одного в библиотеке рядом с открытым секретером, и тем самым дать судье возможность разобраться с этим делом так, как он сочтет нужным. Но вместо этого я откинул крышку и поднес поближе свечу, чтобы рассмотреть содержимое секретера.

На откидной крышке были разбросаны еще какие-то бумаги, рядом лежала красная ленточка, которой они, вероятно, были перевязаны. Там же находилось нечто вроде перечня, свидетельствовавшего о том, что бумаги касались некогда принадлежащего Фруду поместья Маунт-Джордж.

В глубине секретера над двумя рядами выдвижных ящичков имелась полка с ячейками. Один из ящичков был чуть выдвинут, и я, стараясь, чтобы воск не падал на бумаги, выдвинул его еще больше.

Ящик оказался пустым. Шок от разочарования вернул меня к осознанию того, что я делаю: я позволил любопытству взять верх над здравым смыслом и приличиями. Я почувствовал жаркую волну стыда. Я попятился, поднял крышку и снова повернул ключ в замке.

Столь резкая смена настроения имела самые неожиданные последствия. Отойдя от секретера, я решил проверить, не оставил ли я каких-либо следов своего нездорового любопытства. И краем глаза заметил что-то лежавшее на полу рядом с секретером: небольшой белый треугольник, выделявшийся на фоне темного дерева мебели и паркета.

Я наклонился посмотреть, что там такое. Это был уголок листка бумаги, завалившегося под секретер. Я поднял листок, и в этот самый момент свет упал на написанные убористым почерком строчки. Мне в глаза бросилось знакомое имя: Арабелла.

И в мгновение ока все мои благие намерения были отброшены в сторону, если не полностью забыты. Я сел за стол, поставив рядом с собой свечу. Если Ноаку можно было шпионить, то чем я хуже? Передо мной было письмо, адресованное судье Винтуру на Уоррен-стрит. Я посмотрел на подпись: Г. Фруд. Вверху слева были указаны место и время написания письма: Маунт-Джордж, 28 ноября 1776 года.

Мой дорогой сэр, с тяжелым сердцем сообщаю Вам, что у моей дочери начались роды и она родила мертвого ребенка, девочку. Вчера на рассвете, раньше, чем ожидалось, у моей дочери отошли воды, и мы не смогли найти повитуху; ну и конечно, у нас здесь нет никакого врача. В результате роды принимала служанка, хотя, полагаю, роковой исход был неизбежен, поскольку еще в утробе матери пуповина обмоталась вокруг шеи младенца. Мы не знаем, где в настоящее время находится капитан Винтур, и я был бы Вам крайне признателен, если бы Вы смогли передать ему печальное известие о смерти его ребенка.

После родов мы несколько часов опасались за жизнь Арабеллы, но затем ее состояние улучшилось, и теперь, с Божьей помощью, она поправится. Дороги сейчас в плачевном состоянии, но, несмотря на не самое подходящее время года, мы, как только сможем, отправимся в Нью-Йорк.

Искренне Ваш и т. д. Г. Фруд

P. S. Я посылаю это письмо с нашим кузнецом, который собирается в Нью-Йорк, чтобы найти работу, так как повстанцы обращены в бегство. А кроме того, прошу Вас сообщить капитану, что его раб Ювенал сбежал, ибо беда никогда не приходит одна. Но мы молим Господа, чтобы Он помог нам благополучно добраться до Нью-Йорка.

Ну что ж, письмо все объясняло, подумал я. Вот почему миссис Арабелла так сильно ненавидела Маунт-Джордж, что больше не желала туда возвращаться.