Картина висела над камином в гостиной. Вид на неглубокую долину с разбитым там господским парком. Долина переходила в невысокий холм, на вершине которого стоял длинный белый особняк. Вдоль фасада тянулось крыльцо или веранда с фронтоном, поддерживаемым восемью колоннами. В дальнем конце долины коровы и овцы щипали травку под голубым небом с пухлыми белыми облаками.

Слева на переднем плане была изображена группа людей: джентльмен с планом или картой в руке и торчащей из кармана латунной подзорной трубой, элегантная молодая дама, державшая его под руку, маленькая девочка, не менее элегантная, прильнувшая к молодой даме, и маленький золотистый спаниель, сидевший у ног девочки. Рукой с картой джентльмен показывал на особняк, словно подчеркивая его красоту. Спаниель смотрел в другую сторону.

Прежде я не обращал особого внимания на эту картину. Однако разговор за обедом пробудил мое любопытство. Два дня спустя, после воскресного посещения церкви, я повнимательнее присмотрелся к картине. Судья с сыном находились в библиотеке, а я составлял компанию дамам в гостиной. Мы пили чай, пытаясь согреться, поскольку в часовне Святого Павла сегодня утром было особенно холодно, несмотря на собравшуюся там паству.

– Это и есть Маунт-Джордж? – спросил я.

– Да, сэр, – ответила миссис Арабелла, не отрывая глаз от чайного подноса.

– А это ты сама, моя дорогая! – воскликнула старая миссис Винтур. – Еще совсем крошка. Очаровательно!

– Мне никогда не нравилось это платье, – заявила миссис Арабелла.

– А леди и джентльмен – ваши родители, мэм?

– Да.

– Мистер Фруд был привлекательным мужчиной, не правда ли? – По утрам у старой миссис Винтур, как правило, наступало просветление. – Но он никогда не был атлетом. Разве нет, моя дорогая? Его интересовала наука. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем препарирование мертвой птицы или постукивание молотком по куску скалы. А однажды я видела, как он насаживает на булавку бабочку. Она была очень красивой.

Я повернулся к миссис Арабелле:

– Увлечения мистера Фруда лежали в сфере науки?

– Да, сэр. В основном его привлекала натурфилософия. Он вел переписку с Королевским обществом на самые разные темы.

– Джентльмены иногда развлекаются самым причудливым образом, – с удивлением в голосе произнесла миссис Винтур. – Белла, может, хорошо, что твоя бедная мать умерла молодой. Уверена, ей все это не слишком нравилось.

– Очень красивое поместье. – Я попытался перехватить нить разговора и сменить не слишком приятную для миссис Арабеллы тему.

– Художники любят преувеличивать, – проронила миссис Арабелла. – Они всегда так делают. Не сомневаюсь, что в Англии резиденции благородных господ намного изысканнее, а их размеры намного внушительнее.

– Вовсе нет, мадам, – возразил я. – Точнее, это можно сказать далеко не обо всех английских домах. Впрочем, так или иначе вы наверняка с нетерпением ждете того дня, когда война закончится и вы сможете вернуться в Маунт-Джордж.

– Но только не зимой, – вмешалась в разговор миссис Винтур. – Зимой там вообще нет светского общества. Мы всегда проводили зимы в Нью-Йорке. За исключением одного раза, когда уехали в Лондон.

Миссис Арабелла бросила взгляд на картину.

– Сейчас Маунт-Джордж выглядит совсем по-другому, – прошептала она. – В любом случае мне не хотелось бы все это видеть.

– Возможно, мадам, – улыбнулся я Арабелле. – Но когда печальные события закончатся, мы вернемся к нашей прежней жизни. И следы любых повреждений или запустения наверняка очень скоро будут устранены…

– Вы меня не поняли, сэр, – перебила она. – Я больше не желаю видеть это поместье, в каком бы состоянии оно ни находилось.

– И в самом деле, зимой в деревне очень холодно. – Старая миссис Винтур принялась энергично кивать, словно соглашаясь со своей невесткой, после чего заметила: – Сердце мерзнет.

Девятнадцатого февраля, через несколько дней после этого разговора, пакетбот «Меркьюри» доставил из Фалмута декабрьскую корреспонденцию. Мои письма ждали меня в штаб-квартире, куда я и зашел по дороге на Брод-стрит.

Я открыл их только тогда, когда вернулся в контору, где сразу уединился в комнате в задней части здания, которой редко пользовался в столь ранний час. Я устроился на диванчике в эркере, откуда открывался прекрасный вид на море. Серая вода была покрыта бесконечными клочьями белой пены. Залив пересекал военный транспортный корабль, направлявшийся в сторону Статен-Айленда. Чайки рваной тучей летели в кильватере корабля.

Домой, подумал я. Прошу тебя, Господи, позволь мне вернуться домой.

Письма пришли в двух пакетах. Я сломал печать пакета потоньше, надписанного почерком моей сестры; мистер Рэмптон услужливо отправил ее корреспонденцию через наш департамент. Внутри лежал сложенный вдвое лист бумаги. Когда я развернул его, оттуда выпала прядь светлых волос, которая непременно упала бы на пол, если бы я вовремя не поймал ее.

Завиток волос, похожий на крошечный золотистый бантик, был перевязан потрепанной на концах голубой ленточкой. Внизу листа я увидел карандашный рисунок корабля с двумя мачтами, плывущего по изломанной поверхности моря. За той мачтой, что повыше, стояла похожая на палку фигура. Под рисунком шли две строчки, написанные неровным почерком и покрытые кляксами:

Дорогой папочка! Спасибо за куклу. Это корабль, который плывет домой. Человек на палубе – это ты. Посылаю тебе свою горячую любовь и почтение.

Элизабет

Бóльшую часть страницы занимало письмо от сестры. Сестра писала, что у Лиззи все в порядке и она в восторге от куклы, которую тетя подарила малышке на день рождения от моего имени. Девочка слегка занедужила, но ей сделали промывание желудка, а дядя пустил ей кровь, и теперь она чувствует себя гораздо лучше. В прошлое воскресенье она заснула в церкви во время проповеди, за что получила нагоняй.

Через секунду я сложил бумагу с прядью волос и положил в карман жилета, где хранилась игральная кость, которую я нашел возле тела мистера Пикетта. Во рту появилась странная сухость, в висках застучала кровь. Я выглянул в окно. Транспортный корабль по-прежнему преодолевал свинцовые волны, но чайки исчезли.

Письмо Рэмптона лежало на диванчике рядом со мной. Я вскрыл пакет. Аккуратный мелкий почерк моего начальника заполнял всю страницу, залезая за поля и перекрывая написанные строчки. Бережливость, как любил говорить мистер Рэмптон младшим клеркам Американского департамента, должна стать нашим девизом; ни у него, ни у его величества нет неисчерпаемых запасов бумаги. Через мгновение мои глаза выхватили отрывок, особенно сильно подействовавший на меня.

Не далее как неделю назад лорд Джордж любезно намекнул мне, что наличие собственного источника информации в Нью-Йорке оказалось бесценным. Поэтому он хочет, чтобы Вы задержались в Нью-Йорке еще на несколько месяцев, возможно до осени, ну а к тому времени этот злополучный бунт станет не более чем воспоминанием.

Я чертыхнулся. И со злостью лягнул ногой стену.

Вы наверняка помните убийство в прошлом августе джентльмена-лоялиста мистера Пикетта, о чем Вы докладывали в Вашем первом письме из Нью-Йорка. Как я заметил, Вы упомянули сестру покойного, которую местные власти не потрудились найти. Оказывается, эта дама находится в Англии; она замужем за бристольским торговцем по фамилии Дорнфорд. Она получила письмо от брата, написанное незадолго до его смерти. В письме мистер Пикетт писал, что опасается за свою жизнь, поскольку располагает информацией о шкатулке с диковинками, содержание которой, пишет он, сделает его сказочно богатым и снимет проклятие войны.

Я снова пнул стену.

Что крайне странно, и мы можем счесть это чудачеством или уловкой отчаявшегося человека с целью одолжить у сестры деньги. Однако не лишено вероятности, что мистер Пикетт говорил чистую правду и его убили повстанцы, чтобы завладеть большой суммой денег.

Впрочем, все это могло бы нас и не заинтересовать, если бы деверь вышеупомянутой дамы не являлся поверенным лорда Норта в Сомерсете, что позволило этому человеку обратиться от имени миссис Дорнфорд к его светлости с просьбой разобраться в этом деле. Его светлость соблаговолил поднять данный вопрос в разговоре с лордом Джорджем. И по просьбе последнего я подготовил меморандум, основанный на полученной от Вас информации по данному делу.

Иными словами, мистер Рэмптон позаботился о том, чтобы как можно больше дистанцироваться от расследования обстоятельств смерти Пикетта. Поскольку делом внезапно заинтересовался сам лорд Норт, премьер-министр Великобритании, мистер Рэмптон не захотел, чтобы его имя было связано с расследованием, оказавшимся незаконченным и, возможно, проведенным с фатальными ошибками. Но худшее было еще впереди.

Рассмотрев все обстоятельства, их светлости решили, что дело заслуживает дальнейшего расследования. И лорд Джордж полагает, что Вы являетесь наиболее подходящим человеком для выполнения данной миссии. Тем не менее он требует от меня, чтобы я призвал Вас соблюдать максимальную осмотрительность. Ибо, если убийство не было совершено под влиянием момента беглым рабом, оно могло быть частью заговора бунтовщиков, а мы не хотим насторожить настоящих преступников.

Перекатывающиеся периоды прозы мистера Рэмптона подошли к приличествующему его высокому положению завершению. В формальном постскриптуме после поставленной подписи он добавил, что, насколько ему известно, его племянница Августа находится в добром здравии. Из чего я понял, что сама Августа не удосужилась написать мне, а кроме того, я понял, что подобное пренебрежение не слишком меня расстроило.

Внезапно я услышал в коридоре хромающие шаги. Похоже, кто-то только что вышел из приемной. Я встрепенулся. Ко мне, припадая на больную ногу, направлялся Марриот, его лицо раскраснелось.

– Мистер Сэвилл, мне сказали, я могу найти вас здесь. Что вы тут делаете? Прячетесь ото всех?

– Мне хотелось уединиться, сэр, – не сдержался я. – И все еще хочется.

– Вы не найдете уединения в этом треклятом городе. Вам давно пора это понять! Но так или иначе, какого черта тут происходит?

– Вы о чем?

Он остановился прямо передо мной:

– Об этой чуши насчет шкатулки с диковинками.