В ту ночь я не слышал детского плача. Я ворочался на слишком туго набитом пуховом матрасе, то проваливаясь в сон, то вновь просыпаясь. К пяти утра я окончательно проснулся и больше уже не уснул.

Сегодня я увижу, как вешают человека.

Я вылез из кровати, решив остаться в своей комнате. Выпил немного чая, но есть не стал. По какой-то смутной, хотя и веской причине я решил, что человек не должен с набитым животом смотреть на то, как умирает другой человек. Я пытался молиться, однако обнаружил, что это не помогает. Я прочел одну-две главы из Первого послания к Коринфянам. Что тоже не слишком помогло. Тогда я взялся за книгу «Теория нравственных чувств», которую Августа вручила мне при расставании. Она свято верила, что для карьеры мужа будет полезно, если начальству станет известно, что он проводит часы досуга за чтением духоподъемной литературы. Впрочем, книга привела меня в такое раздражение, что я швырнул ее в незажженный камин, едва успев прочитать пару предложений.

Я стал подумывать о том, чтобы написать Августе, но обнаружил, что не могу найти подходящей темы для письма жене. Пожалуй, мне стоило черкнуть пару строк Лиззи. Хотя как можно писать о подобных вещах любимому ребенку?!

Через секунду я увижу, как мужчину задушат веревкой, и молю Господа избавить меня от этого зрелища. Уж лучше целую вечность страдать от морской болезни или позволить вырвать себе все зубы.

Однако почему я так сильно волнуюсь? Словно это меня, а вовсе не Вирджила приговорили к смертной казни, словно это я, а не Вирджил отнял жизнь у другого человека и заслужил смерть. Я вышел из дома и направился в сторону Северной реки, где воздух был чуть прохладнее. В четверть восьмого я уже стоял перед Верхними казармами.

И хотя о казни через повешение объявили совсем недавно, на площадке за стеной казарм уже собралась целая толпа. Люди самого разного звания болтали, смеялись, ели, пили, покупали, продавали, бродили туда-сюда или просто молча стояли. Они отнюдь не казались хмурыми или недовольными. Нет, они просто ждали и были настроены весьма благодушно.

Прокладывая себе дорогу в толпе, я вдруг заметил знакомое лицо: негра со шрамами на щеках – того самого, которого видел в Холщовом городе. На нем был тот же выцветший красный мундир, что и в понедельник, когда солдаты выносили из подвала труп мистера Пикетта. Положив перед собой на землю шляпу, негр наигрывал джигу на свистульке. Рядом с ним стоял мальчик, у ног которого лежал поднос с сырым мясом. Над мясом с жужжанием роились мухи.

– Мистер Сэвилл! Сюда, сэр! – Майор Марриот, стоявший у калитки в главных воротах казарменного двора, махал тростью, чтобы привлечь мое внимание.

– Отбивные и рагу, ребрышки и запеканка! – пронзительно выкрикивал мальчик, перекрывая шум толпы. – Свежая козлятина, нежная и сладкая!

Я бросил взгляд на торговца мясом. Мулат с кожей цвета темного меда. Толпа заволновалась, и мальчик исчез.

– Мистер Сэвилл, у нас мало времени! – поторопил меня Марриот, постучав тростью по воротам.

Караульный сержант вычеркнул мое имя из списка, приколотого к двери караулки. Марриот провел меня в небольшую комнату с окнами, которые выходили на установленную за казармами виселицу. Шум толпы был явственно слышан и здесь.

– Они, естественно, ничего не увидят. – Марриот раздраженно постукивал тростью по своему сапогу, очевидно воспринимая присутствие зевак как личное оскорбление. – Это военная казнь через повешение. Исключительно закрытое мероприятие. И все-таки эти треклятые шакалы собрались у ворот.

Начальник военной полиции, ирландец с красным лицом, приветствовал нас небрежным поклоном. Он стоял у открытого окна и отдавал приказы подчиненным, которые суетились возле эшафота, пристроенного к главному зданию и соединенного с ним деревянным мостиком на уровне первого этажа.

– Ему не потребуется такая длинная опускная доска! – орал он на сержанта, приводящего в готовность виселицу.

После этого никто не проронил ни слова. Начальник военной полиции остался стоять возле окна. Несмотря на ранний час, от него исходил кислый запах бренди. Марриот сердито причмокнул и уставился себе под ноги, а я сунул руки в карманы и прислонился к стене, изображая расслабленность, которой отнюдь не ощущал.

Внезапно мои пальцы нащупали в правом кармане какой-то небольшой твердый предмет. То была игральная кость из слонового бивня, которую я нашел на теле Пикетта. Игральная кость благородного джентльмена на трупе джентльмена. Я вынул игральную кость и покрутил на ладони. Тройка.

В комнату вошел Таунли. За ним по пятам, как терьер, следовал Ноак.

– Добрый день, джентльмены. Надеюсь, мы не слишком поздно?

– Проклятые неумехи! – обращаясь в целом ко всему миру, произнес начальник военной полиции. – Даже не способны повесить бродягу без посторонней помощи.

Где-то вдалеке колокол пробил час. Таунли вытащил часы и сверил их с висевшими на стене.

– Они задерживаются, – сказал Марриот. – Чертовски немилосердно по отношению к заключенному.

В комнате снова наступило неловкое молчание. Заглянув в записную книжку, Ноак начал лихорадочно листать страницы. Тем временем Таунли принялся тереть нос, прилагая особые усилия к левой стороне, словно желая повернуть его под правильным углом, чтобы устранить отклонение в несколько градусов по отношению к остальной части лица.

Я посмотрел в окно на виселицу. Это была перекладина, поддерживаемая с двух сторон вертикальными столбами. С перекладины свисали три черные цепи.

И вот наконец в восемь минут девятого дверь снова открылась. На эшафот один за другим прошли шесть человек. Первым появился помощник начальника военной полиции – сержант, гордо вышагивающий, точно петух на скотном дворе. За сержантом проследовали два солдата, между которыми тащился приговоренный. За ними шествовал какой-то юный субъект с непропорционально длинными конечностями, плохо контролируемыми их обладателем. Замыкал строй еще один солдат с холщовым мешком в руке.

Марриот снял шляпу. Все присутствовавшие в комнате последовали его примеру.

– Как видите, это сугубо военная процедура, – обмахиваясь шляпой, шепотом объяснил мне Таунли. – Армия обычно освобождает нас от выполнения столь неприятных обязанностей. По крайней мере, так хочет военный комендант. Само собой, всем здесь заправляет начальник военной полиции, что, в сущности, устраивает остальных. К сожалению, ему приходится наблюдать за проведением большинства казней. Видите ли, он несет ответственность за военнопленных, воевавших на стороне мятежников.

Руки Вирджила были связаны спереди, ноги скованы цепью. Когда вся процессия взошла на эшафот, конвойные толкнули осужденного прямо под перекладину. Они развязали ему руки, при этом оставаясь поблизости.

Маленький раб огляделся по сторонам, поворачивая голову то туда, то сюда. Он нашел глазами окно комнаты, где джентльмены ждали, когда его наконец умертвят, чтобы спокойно приступить к завтраку, и внезапно застыл, перестав вертеть головой. Затем он размял запястья. Его руки отчаянно задергались. Губы зашевелились, но он не издал ни звука.

– Вперед! Вперед! – закричал начальник военной полиции. – Мы не можем торчать здесь целый день!

Вирджил продолжал упорно смотреть на наше окно.

Все притихли. Я молился беззвучно и совершенно напрасно: разве Господь мог быть сейчас здесь?

Вперед вышел солдат с мешком. Мужчины в комнате замерли, наблюдая за тем, как солдат достает из мешка ночной колпак и надевает на голову Вирджила. С неожиданной деликатностью он натянул колпак на лицо осужденного, после чего потрепал его по плечу, словно желая успокоить нервную лошадь.

Никто не произнес ни слова – ни на эшафоте, ни в комнате с видом на эшафот. Ночной колпак мгновенно изменил Вирджила до неузнаваемости. Лишившись индивидуальности, он тотчас же превратился в нечто не слишком похожее на человека. Мы увидели перед собой узел со старым тряпьем, дрожавшим, словно высохший лист на ветру.

Затем солдат достал из того же мешка веревку, продел ее в последнее звено цепи и для надежности завязал узлом. Подняв петлю на другом конце веревки, он посмотрел на начальника военной полиции, опустил петлю на шею осужденного и, затянув ее, отошел в сторону.

И словно ощущение петли на шее стало для него сигналом, Вирджил завопил:

– Господи, Господи, Господи! – Его голос звучал глухо и совсем тихо, но он царапал по поверхности моего сознания, словно ржавый гвоздь, и уже не умолкал. – Господи! Господи! Господи!

Сержант сделал шаг вперед и проверил узлы. Священник открыл молитвенник и начал что-то говорить, но через открытое окно мне не удалось ничего расслышать. Впрочем, я знал, какими должны были быть эти слова: «Я – воскресение и жизнь»[3].

У Вирджила подкосились ноги. Он наверняка рухнул бы на помост, если бы солдаты не подхватили его под мышки. «Господь дал, Господь и взял»[4]. Священник отошел от осужденного. И все это время Вирджил выкрикивал:

– Господи! Господи! Господи!

Сержант повернулся к окну. Начальник военной полиции поднял и резко опустил руку. Сержант дважды топнул ногой. Его помощник, стоявший под эшафотом, открыл откидной люк.

– Господи! Господи! Господи…

Доски под ногами у Вирджила разъехались. С чудовищным грохотом он исчез в темноте. Все сразу притихли. Тишину нарушала лишь дробь невидимого барабана.

Вирджил, дрыгая ногами, повис в воздухе. Он беспомощно замахал руками, а затем сжал их в кулаки. Он дергался и извивался на веревке. Он попытался поднять руки, чтобы дотянуться до шеи, однако его локти были привязаны к туловищу.

Начальник военной полиции облокотился на подоконник:

– Проклятье! Я же просил сделать все быстро. Ведь я еще даже не завтракал.

Из темного люка под виселицей возникли две руки. Они схватили повешенного за лодыжки и резко дернули вниз. Судорога пробежала по телу Вирджила. И оно наконец застыло.