Он протянул ей эти золотисто желтые цветы, которые выглядели, как маленькие бронзированные лилии — — —.

„У меня вянут цветы — —“, сказала она и засунула букет за коричневый шелковый пояс.

Затем они сели в карету и поехали навстречу свежему утру — — —.

Свежо было утро, свежо — — —.

Молодой человек запел: „зяблика лесного соловей зовет — —, звуки золотые навстречу ему шлет — —“.

„Не пойте — — —“, сказала она.

Он умолк — — —.

„Пойте, если это Вам приятно—“, сказала она, „у Вас хороший голос — —. Спойте последнюю строфу: «на горе в цветах — — —»“.

Он молчал и смотрел на это милое любимое лицо — — —.

Она улыбнулась — —. Затем она равнодушно посмотрела на природу. С этой нельзя было играть. Она была холодна, скромна и сама улыбалась.

Лиственницы с светлозеленым флером стояли тут на светлокоричневой земле. Под солнцем на тощих лугах стояли цветы в своих осенних одеждах, как из серошелковой ваты, и темножелтые compositae на серозеленых стеблях.

Среди мраморнобелого мелкого булыжника росли темные ивы, а вдоль дороги светлокрасные барбарисы — — —.

Впереди был крутой подъем.

Кучер слез и пошел рядом с каретой.

Молодой человек, молодая девушка вышли из кареты — — —.

Она рвала горчанки цвета гелиотропа и привязывала их к цветам.

Он это понял, как знак внимания к нему. Так мало нужно — —. Он сказал: „Как Вы это вчера вечером сказали — — —: „Вы с нами завтра не поедете, Вы останетесь дома, если Вы будете таким — — —“. Затем Вы повернули голову, потому что я отошел от Вас. Вы улыбнулись —— —. Вы улыбнулись, как бы говоря: „Нет, ты поедешь с нами, я опять добрая, но не будь таким глупым, ты мужчина или маленький бебе?! Тебе еще может быть и заплакать — —?!“

Этот способ объясняться, пластически выражать свою душу, был ей непонятен — — —

Она сделалась нервной и сказала: „Оставьте меня в покое и избавьте от своей экзальтации — — —.

Затем она робко, неуверенно сказала: „Как называются эти красные ягоды — —?! Ведь Вы все знаете— — —“.

„Барбарис — —“ ответил он и почувствовал тяжесть свинца в своей душе.

А она: „они красивы — —“.

Это означало: „Видишь ты, я вовсе не такая, я с тобой веду милый разговор — — —!“

Затем она сказала: „Я не могу больше идти, сядем в карету — — —“.

Она дала ему подержать шелковый зонт и посмотрела на него, как бы говоря: „ты злишься —?!“

Утомленное выражение пропало с его лица. Как двадцатилетний юноша потрясал он своей головой и ликовал — — —. Но он был гораздо старше и это прошло — — —.

Сосны в трауре, лиственницы с зеленым флером, сосны в трауре, сосны, сосны, лиственницы — —.

Молодой человек напевал виолончельную партию из Manon; затем затянул нежно как виолончелист из придворной оперы — — —.

На болотистых мокрых лугах росли белые астры и желтоголовки — — —.

Луга, луга, — — —. Кое-где виднелась изгородь вокруг болота — — —.

Вдруг показалось озеро, молочноголубое, mare austriacum — — —.

Все вышли. Купались в озере и обедали на террасе — — —. Поздно вечером поехали обратно. Все взяли пледы.

Молодой человек сидел против нее — — —.

У нее уже не было ликующего смеющегося взгляда. Она была утомлена — — —.

Фонари кареты освещали светлокоричневые прямые как свечи стволы и светло-зеленые ковры — — —.

Казалось, что этим ярким светом разбудили природу — — —. У нее уже не было ликующего, смеющегося взгляда — — —.

Карета ехала медленно осторожно через темный, холодный лес — — —.

Молодой человек думал о тех минутах, когда дама играла с ним как с куклой, собачкой и как-будто хлопала в ладоши и ликовала по поводу своих смелых шалостей — — —.

Его как-бы тянуло к этому золотому веку — —. Это была юность, легкое, веселое счастье — — —.

Но карета медленно ехала через холодный лес, и она потеряла свой ликующий взгляд и была утомлена — — —.

„Пропойте партию виолончели из Manon — — —“ — сказала она.

Он молчал.

Но она чувствовала, что он это пел внутри, громким приятным голосом о первой встрече Des Grieux и Manon, о всем другом и о смерти в чужой стране, где он ее похоронил — — —.

Карета медленно ехала через темный холодный лес —.