Я сидел в маленьком уютном кафэ.

Я слышал, как двое мужчин тихо говорили.

„Enfant — —“, сказал один, „je te plains —“.

„Adieu — —“ сказал другой, „ты перестал понимать меня — —. Никто меня не понимает — —“.

Приятель посмотрел на него: „Enfant — — —! je te plains — —“.

Я сидел в кондитерской „Зедека“.

Госпожа Оясуки тут пила чай с ромом.

Здесь сидел Ассаров — — — l‘enfant.

„А теперь, после промчавшихся бурь, Вы все также любите своего мужа?! Я думаю, „когда цель достигнута“?! Разве не бури, не борьба давала теплоту и силу вашему чувству?! Pardon — — —“.

Она пила свой чай и думала: „Он любит меня — — —!“

Она это чувствовала, как нечто само собою понятное, приятное, почетное — —.

„Нет“, сказала она с какой-то неизмеримой кротостью. „Моя любовь—тихая и спокойная Тут не думаешь, почти не чувствуешь. Это стало самой жизнью, чем-то органическим — —. Как не чувствуешь, что у тебя есть сердце, которое бьется и поддерживает жизнь — —! Нечего и думать о нем, оно здесь!“

Он сказал: „Вы умны, добры. Вас нельзя не любить“.

Я посмотрел на даму: „Как это будет — —?!“.

Она это почувствовала — — —.

„Что ты станешь делать с этим „ребенком“, милая женщина — —?!“ спросил я, „убей его — —!“

„О, мне пора — —.“, сказал она; „мне нужно в магазин — —“.

„Убей его — —“, сказал я ей.

Она стояла тут, эта смуглая красавица — —. „Убей его!“.

„Господин Ассаров — —“, сказала она, прощаясь, и подала ему руку.

Он смотрел ей вслед — — —.

Я вспомнил господина, который сказал „enfant“ и „je te plains“. Я понял.

Женщины не убивают так, как мясник теленка: провел ножом справа налево и готово— —. Ни звука — —. Готово.

А эти поворачивают нож — —. „Кончай же!“

Затем отправляются по магазинам, бросают нож, подают руку и удаляются мечтательной походкой — — — !

Убивай медленно — — — !

Enlant — —! je te plains — — —.