Вечером остров наполнился звуками напоминающими стук деревянной ложкой по глиняному горшку или кувшину.

— Это местные пилимтоки собирают народ, — сообщил Коновалов и пояснил: — Пилимва это, значит, помещик или князец, а пилимток это уже будет шаман…

Население городка принялось наряжаться в праздничные одежды (вышивка, ленты, яркие бусы). Однако на гулянку собирались не все. Некоторые оставались на хозяйстве, другие чистили и заряжали оружие, проверяли порох.

— Одолжите мне ваших матросов, из тех, кто стреляет метко, — попросил Коновалов. — Если дикари решат напасть, то праздник самое удобное для них время.

Митя поразился такому упорству. Если за двадцать с лишком лет на колонию ни разу не нападали, с чего бы нападать теперь? Но Коновалов ответил в том духе, что береженого бог бережет, и что он навидался всякого вероломства в Индии и на Уналашке. И лучше подстелить соломку, чем потом пожалеть.

— Как раз поэтому ваши моряки будут полезны. У нас тоже многие не верят в дикарское вероломство. Я людей меняю, но запросто заснуть могут на посту… А у вас свежие люди. Не свыклись. Будут начеку.

По той же причине Коновалов назначил в дозор новичков — Ракитина и Фа Юн Сая. Ирина сама вызвалась пойти с мужем.

— Она отлично стреляет из винтовки, — подтвердил её умение Митя.

Сам он выделил Коновалову Малыша Тека и Сарапула с винтовками. Пульку вооружили до зубов и оставили сторожить шхуну. Васятку Митя тоже хотел оставить на шхуне, но тот упросил взять его на праздник.

Коновалов добавил к матросам и новичкам несколько старожилов и увел вооруженный отряд по тропке. Там у него имелись заранее присмотренные места и оборудованные лежки. Их расположение перекрывало возможные пути проникновения на территорию колонии.

Несколько самых метких стрелков, включая Ирину Ракитину, Коновалов посадил ближе к туземному городу. Им предстояло наблюдать за праздником и вмешаться, если что-то пойдет не так.

— Теперь разберемся с твоим подношением токосре, — сказал начальник Мите, когда вернулся.

Он разложил на столе целю коллекцию кинжалов керис, какие делали под заказ мастера эмпу на Батаме. После открытия порта, агентам Складчины удалось сманить туда множество самых разных мастеров, в том числе и оружейников-кузнецов. Как раз с прицелом на подобные подношения Митя, по поручению Галины Ивановны, закупил дюжину кинжалов и доставил на Кусай.

— Вот этот отлично подойдет, — сказал Коновалов, внимательно осмотрев каждый образец.

Выбранный им кинжал имел волнистое лезвие из узорчатой стали и красивую рукоятью в виде женской фигуры, вырезанной из дерева. Коновалову он приглянулся именно из-за рукояти.

— Женщину можно представить богиней Синланки, — пояснил он. — А она в большом почете у местных.

— Богиня плодородия? — догадался Митя.

— Не совсем. Это богиня хлебного дерева. Но, да, она по местной вере отвечает за сытые и голодные дни. Важная богиня, чуть ли не выше всех прочих. А все потому, что вся здешняя жизнь сводится к еде. Строительство лодок, плетение, все это второстепенно и направлено на добывание пищи. И холопы платят дань съестными припасами. И наше первое здесь появление с вкусными дарами показалось местным князцам и шаманам проявлением милости Синланки. Так во всяком случае говорят. Хотя, возможно, помог показ того, что может сделать пороховое оружие.

Пришло время выступать. Колонисты, кого не отправили в дозор и не оставили на хозяйстве, отправились на праздник двумя группами. Молодые с корзинами полными угощений выступали после старших. Смысл такого разделения Митя так и не понял. Разве что стариков использовали для разведки. Чего бы там не говорил Коновалов, в нападение туземцев мало кто верил. Многие даже прихватили с собой детей.

— Фактория наша небольшая, — говорил по пути Коновалов. — А природных жителей несколько тысяч. Мы все пытаемся нашей жизнью местных прельстить, но не очень продвигается дело. Пока только с детьми получается. Им не запрещают вольности всякие. В нашу школу ходят, грамоте обучаются. Футболом хотели соблазнить. Но опять же детишки только играют. А взрослые нет, сторонятся. Холопам не положено, а господа видно боятся дать маху. Проиграют нам если, то уронят достоинство в холопьих глазах. Вот и не выходит у нас это верное средство.

Потлач или епан, как его здесь называли, проходил у подножья западного склона холма, на самой окраине туземной столицы. Ещё во время экспедиции Тропинина гостям отвели это место под жительство. Коновалов же жить рядом с дикими опасался. Поначалу деваться ему было некуда — его с молодой женщиной из местных поселили, как гостя, среди своих. Но живя в туземной хижине колонию не построишь. Поэтому, едва получив подкрепление из Виктории, Коновалов отделился и перебрался на другой склон холма.

Зато прежний двор отлично подошел для переговоров, торговли, встреч с вождями или попоек, вроде нынешней. Его окружала невысокая стена из камня и обломков кораллов, внутри почти всю площадь застелили циновками. Никаких стульев или столов, лишь в самом центре располагался сложенные из камней очаг. Вдоль одной из стен стояло полдюжины хижин, построенных на туземный манер с высокими острыми крышами. Но люди там, по всей видимости, не жили и даже ничего не хранили. Всё, что нужно колонисты несли с собой в корзинах и тюках. Внутрь хижин никто даже не заглянул. Так что их предназначение осталось для Мити загадкой.

Когда вошла первая делегация местных во главе с пилимвой средней руки, никто из колонистов не встал, чтобы его поприветствовать. Вроде бы даже внимания не обратили, продолжая свои дела. Однако, те сами знали, где следовало расположиться. Если люди Коновалова по большей части складывали ноги на турецкий манер, то пришлые уселись коленками вперед, сложив ноги буквой W.

Выглядели туземцы необычно для теплых широт. Они носили бороды и длинные волосы, которые завязывали в узел. Бороды скрывали черты лица, поэтому сравнить их с другими племенами Митя не смог. Женщины же внешностью сильно отличались от тех, что незевайцы встречали на Нуку-Хива или Оаху. Такие же полные телом, они имели другую форму глаз, губ, носа, больше похожую на уроженцев островов Риау. Из одежды, что мужчины, что женщины использовали только куски ткани на бедрах. Татуировки украшали только руки и ноги, но не тела или лица, как у других океанских народов. Возможно поэтому островитянки показались Мите более красивыми. Его спутники так и вовсе глаз не могли оторвать.

— Остерегайтесь девок с цветком в ухе, — насмешливо предупредил Коновалов. — Захомутают.

Некоторые девушки и правда вставили вместо серьги в мочку уха свежий цветок. Это выглядело необычно, очаровательно.

Процессии прибывали одна за одной рассаживаясь по местам. Местные старики взирали на жителей фактории равнодушно. Возможно только делали вид, что им все равно. Молодые люди улыбались колонистам, словно старым знакомым. А вот дети носились по двору беззаботно, как в любом другом сообществе.

— Для местной молодежи мы, считай, свои, — пояснил Коновалов. — Они и не знали того времени, когда нас тут не было.

Когда двор заполнился людьми наполовину, пришли две женщины. Как и все прочие они имели из одежды только короткие юбки, а грудь оставалась обнаженной. Однако, в отличие от местных, их руки и ноги не покрывали узоры.

— Это те самые морячки, о которых я рассказывал, — пояснил Коновалов. — Сорай и её дочь Тулика. Живут у нас в городке, но держатся отдельно.

Женщины заняли место в сторонке, как бы между хозяевами и гостями, явно не относя себя ни к тем, ни к другим. Старшая уселась и прикрыла глаза, а Тулика осмотрела каждого из гостей, и дольше всего её взгляд задержалась на Мите.

— Любит она моряков-то, — захохотал Коновалов и локтем пихнул шкипера в бок.

Следом пришли еще два вождя со свитами, а потом гурьба молодых людей из фактории. Они заняли место там же, где и туземные морячки.

— Вон тот, мой старший, Герасим, — похвастал Коновалов, показав на пригожего парня. — Ему уже двадцать два годика. Бывал он у вас в Виктории лет десять назад, может встречали?

— Нет, не припомню.

Десять лет назад Митя только начал грызть морскую науку в училище и ему было не до знакомств.

— Складчина… эх и чудное у нас правительство, но тут правильно решили. Написали мне, что все способные дети колонистов и приставших к колонии туземцев, которые могут в будущем занять высокое место в колонии, должны обязательно посетить Викторию. Вроде как, чтобы понимали, казары, частью чего являются. Тут я их поддерживаю сугубо. Что мы будем сидеть как сычи каждый на своем острове? Не зная никого и ничего. Зачем нам тогда Виктория, Остров и всё остальное?

Митя никогда раньше не задумывался об этом. Он плавал по всей территории (или вернее сказать акватории) Тихоокеанских колоний и для него было естественным воспринимать острова частью единого целого. Его шхуна сшивала лоскуты страны в единое полотно. Но у того, кто всю жизнь провел на небольшом клочке суши, вряд ли возникнут схожие ощущения. Что для них Виктория, верфи Эскимальта, шахты Нанаймо, или пашня Калифорнии? Такие же дальние и непонятные страны, как для Мити Англия или Франция.

— Так вот, — продолжил между тем Коновалов. — В девяносто пятом, когда моему двенадцать исполнилось, его вместе с шестью парнями и тремя барышнями из местных отправили в Викторию. Там они два года в Университете провели, в особом отделении для колонистов. Ну и смотрели по сторонам, разумеется. По городу шатались, на футбол ходили, Рождество праздновали, Потлач, само собой. Много чего потом рассказали. А обратно привезли оспу.

— Оспу? — вздрогнул Митя. — У нас, вроде, оспа давно не появлялась. В племенах и то последний раз лет десять назад мор случился. Но и там малой кровью обошлось.

— Ха-ха! Нет. Они специально привезли, чтобы здесь всех привить.

— На себе?

— Ну, — Коновалов кивнул. — Как Герасим сказал, в такую даль прививочный материал доставить невозможно. В Виктории при госпитали целое стадо держат, чтобы от коровы к корове, от теленка к теленку передавалась зараза. Но стадо в такую даль не повезешь. Это же сколько мороки выйдет. Мне вон когда пару кобыл и осла везли и то шкипер весь исплевался, пока доставил.

— Да уж.

Это Митя знал не понаслышке. Во втором караване на Батам везли и лошадей, и скот, и птицу. «Незевай» как флагман освободили от беспокойного груза, на его борту находилось много важных пассажиров, но когда Митя посещал подопечные шхуны, впору было совсем не дышать от вони.

— А передавать заразу нужно каждую неделю, чтобы не исчезла, — продолжил рассказ Коновалов. — Поэтому нашим-то парням и девчатам предложили добровольно на себя эту болячку нацарапать. Обещали одарить.

Вот они на себе и привезли. Моего, понятно, первого царапнули, потом товарища его. Так что восьмой, то есть восьмая, кажется, довезла заразу. Ну, а здесь уже дело быстро пошло. Сперва местные не хотели… но доктор наш придумал подать это как знак мужества. Вроде как испытание, какому тут молодых воинов подвергают. Однако и тут промашка вышла. С вождями хлопот не возникло, но они ни за что не захотели холопам позволить прививки-то. Не положено, мол, холопам воинами быть. Пришлось на хитрость пойти…

Коновалов не успел закончить рассказ, как появился токосра. Его появление не осталось незамеченным. Шум сразу стих, люди опустили глаза, как бы стараясь не встречаться с властителем взглядом. Митя тоже рассматривал его украдкой, пока Коновалов не сделал знак, мол, пора. Они поднялись и медленно, со всей учтивостью направились к токосре. Тот выглядел стариком, но довольно быстро поднялся при их приближении и уверенно стоял на ногах.

Митя поклонился, как учил его Коновалов, и протянул подарок. Преподаватели в Морском училище предупреждали, что в некоторых культурах дарить оружие не принято. Но на островах Тихого океана красивый и практичный клинок считался лучшим подарком.

Во всяком случае токосра остался доволен. Он сделал жест, позволив начать торжества. Всего местных пришло около полусотни, не считая детей. Примерно столько же собралось жителей фактории.

Девушки-колонистки достали из корзин кувшины с напитками, миски с угощениями и обошли всех гостей. Пили из шлифованных кокосовых скорлупок. Некоторые из них были покрыты узором, другие раскрашены.

— Ихнюю секу я с трудом принимаю, — пожаловался Коновалов. — Горечь сплошная. Поэтому для наших празднеств придумал варенье с ромом смешивать, немного воды, чтобы дыхание не перехватывало и лимон выжимаю для свежести. Получается не так крепко, зато сладко.

— Англичане называют такой напиток грогом, — заметил Митя.

Тем временем все затихли.

— Талаэлен сека май — произнес пилимва, по-видимому один из старших.

— Это значит, во славу богов и токосры, — перевел Коновалов.

— За тех кто в пути! — ответил тостом на тост Митя.

Они выпили. То что Коновалов готовил вместо горького настоя из корня, и правда оставляло приятное ощущение. Легкое опьянение, свежесть во рту. Митя никогда не разбавлял крепкие напитки, но зато и пил не больше нескольких глотков. Так что для него это было внове. Пилось, пожалуй, даже приятнее чем херес. Во всяком случае не так кисло.

Затем пилимва провозгласил тост за Синланку. После чего пошли менее важные тосты.

— Найтулин сека!

Коновалов больше не переводил, а лишь перечислил весь местный пантеон. Пили за верховное божество Носрунсрапа, за каждого из его божественных детей, за его жену. Ещё раз за богиню хлебного дерева и бога моря.

В какой-то момент Митя не обнаружил Васятки рядом с собой. Он оглянулся, но парня нигде не увидел.

— С барышней ушел парень твой, — усмехнулся Коновалов, который казалось выпивал лишь для виду, а исподволь наблюдал за ходом праздника. — Наши красотки кого хочешь сманят. Так что ищи себе другого матроса.

Когда церемониальная часть отшумела, местные находились уже в изрядном подпитии. Коновалов сделал едва заметный жест и девушки колонистки достали из корзин бутылки с ромом, бренди и виски знакомых Мите названий. Все это понесли своим и гостям. Никакого варенья больше, никакой воды.

— Ещё при Иване Американце постановили, чтобы природных жителей не спаивать, — сказал Коновалов. — То есть вообще водку им не давать. Ни в промен, ни за деньги, ни просто так. Ну, то есть, если он наш, среди колонистов живет, то по желанию — своим запрещать нельзя. Но если дикий, в племени живет, то ни за что. Тут я, правда, не уверен, как лучше. Бостонцы, голландцы, англичане, я слышал, не стесняются, а мы выходит, в невыгодном положении…

— Сейчас с этим проще, — сказал Митя. — Никто не следит.

— Наверное. Но тут у нас незадача вышла. Как князцам откажешь? Вроде как оскорбление для них. Могут и войну начать. Так что пришлось нарушить запрет. Пьют за милую душу.

Закончив говорить, Коновалов опрокинул в себя чашку с пойлом и потянулся за бутылкой виски.

— Ну понеслась! — крикнул он. — Не зевай Тыналей, «Незевай» ты налей!

Эту поговорку любили подвыпившие старики в кабаках Виктории. Было необычно услышать её на дальнем острове посреди океана.

Мите пришла в голову смутная идея на счет торговли с островитянами. Он захотел поделиться ей с Барахсановым, но когда повернул голову, того на прежнем месте не оказалось. Митя хотел было спросить Коновалова, не видел ли он, куда делся помощник, но не успел. К нему подошла девушка. Та самая морячка Тулика. Она присела на корточки так, что её обнаженная грудь оказалась на уровне Митиного носа. Он поднял взгляд и наткнулся на усмешку и красивые зовущие глаза.

— Пойдем, — сказал Тулика и протянула ему руку.

Он поддался, встал. Его слегка качнуло от выпитого, но привычка бороться с волнами и здесь помогла. Он сперва подумал, что его позвали на танец и соображал, какие танцы тут могли быть в ходу. Но нет. Они двинулись прочь от многолюдства. Прошли несколько хижин, что стояли вдоль стены. Изнутри раздавались голоса, смех, но увидеть, что там происходит Митя не мог — входы закрывала ткань. Они остановились у той, где ткань была откинута, а хижинка пуста.

Тулика одной рукой потянула его внутрь, а ловким движением другой заставила занавесь опуститься.

Они остались одни. В полутьме Митя разглядел циновку и кувшин. Больше ничего разглядеть он не успел, так как девичьи ладони легли на его плечи. Тулика обняла его и крепко прижала к себе. Он машинально поддался, положил руки на её бедра. Тут сладкий туман совсем захватил сознание. Они повалились на циновку, каким-то чудом не разбив себе локти и не поломав кости. Их губы встретились и сердца рванулись навстречу друг другу.

* * *

Утром они перебрались в Митин номер и продолжили. Он даже забыл спросить, не возбраняется ли это правилами заведения. На самом деле никаких правил здесь вовсе не было. Митины чувства, однако, пребывали в полном хаосе. С одной стороны, его поглотила вспыхнувшая страсть. С другой стороны, он испытывал неловкость перед командой. Простые матросы могли себе позволить любовное приключение хоть в каждом порту, но Митя был капитаном и всегда старался держаться выше человеческих слабостей. Он не желал выставлять напоказ свои чувства, неважно был ли то страх перед бушующим океаном или страсть к женщине.

Но любовной похоти противиться не мог. В первый день они почти не выходили из комнаты. Не спускались даже в обеденный зал. Он почувствовал голод дня через два, но и тогда предпочитал валяться в кровати. Во всяком случае постель была мягче чем циновки в хижине. К счастью Барахсанов без лишних разговоров и распоряжений взял на себя организацию вахт и присмотр за шхуной.

Однажды утром они поняли что вполне насытились друг другом и просто лежали рядом глядя на потолок.

— Возьми меня с собой, — попросила Тулика.

Митя дернулся от неожиданности.

— Куда же я тебя возьму? — спросил он.

— Туда, откуда приплыл.

Митя смутился. Он вспомнил, что рассказывал Коновалов и на мгновение подумал, что дикарка только для того и сблизилась с ним, чтобы отправиться в Викторию. Затем, решил, что это не имеет значения. Он не желал связывать себя с островитянкой, что бы девицей не двигало.

— Я не могу взять тебя с собой. Что ты там будешь делать? Там у нас холодно.

— Я умею управлять парусами, — сказал она.

Он фыркнул. Женщины крайне редко служили матросами на кораблях Виктории. Их иной раз подряжали на прибрежное плавание, особенно на рыболовные или промысловые шхуны с большой командой. По большей части женщины готовили пищу, стирали, убирались, иногда занимались собственно рыбалкой, разделкой улова. Никто не думал, что им по силам тянуть шкоты и бороться с бурями. К тому же считалось, что они приносят несчастье. По всему Тихому океану ходили байки про француженку, которая переоделась матросом и отправилась в кругосветку. И никто из команды «Ле Этуаль» её хитрость не раскусил, а вот туземцы Таити сразу разоблачили женщину по запаху. Дело обернулось большим скандалом.

— Нет, — твердо заявил Митя.

Тулика не стала упрашивать, не попыталась его соблазнить или разжалобить слезами. Поднялась, обернула вокруг бедер свою юбчонку и ушла, ничего больше не сказав.

Митя смутился еще больше. Теперь ему стало не хватать девушки. Он не привык быстро сходиться и расставаться, как обычно поступают моряки. Встреть он Тулику в Виктории возможно у них что-то и вышло бы. Но везти её туда, пристраивать где-то? Где? Кем?

Мысли путались.

* * *

Тулика не вернулась. Митя прождал день, второй, но она так и не появилась. Не встретил он девушку ни в обеденном зале, ни на улице. Всё ещё пребывая в расстроенных чувствах, он приказал готовить «Незевай» к отплытию. Митя надеялся, что после выхода в море всё быстро вернется в привычное русло.

Разумеется, с точки зрения подготовки, такое распоряжение было лишним. Любая шхуна начинает готовиться к отплытию сразу, как только прибыла в промежуточный порт. Мите просто хотелось обозначить неизбежность расставания для самого себя.

Отплытие задерживалось из-за погоды. Остров был достаточно большим и высоким, чтобы здесь возникал бриз, но на одном бризе далеко не уплывешь, а океан до самого горизонта выглядел абсолютно спокойным. Ни облачка, ни волны, ни ветерка.

Вдобавок вскоре выяснилось, что пропал Васятка. Подошла его очередь нести вахту, но к положенному времени молодой матрос не явился. Пропустил он и следующее дежурство.

— Я отметил его в судовой роли, как беглеца, — спокойно сообщил Барахсанов.

Дезертирство не являлось каким-то неслыханным делом. Будь то военный флот или коммерческое судно, бостонское, английское или местное. Матросы сбегали, устав от плавания, криков шкипера или просто заскучав по женской ласке. Не говоря уже о жесткой дисциплине военного корабля. Они сбегали в порту или на диких островах, втихомолку или устроив бунт, как те парни с «Баунти».

Митя же впервые столкнулся с дезертирством. Он же парня с улицы взял и тот гордился тем, что именно его выбрали среди портовой стаи подростков. Не то, чтобы Митя задумал вернуть Васятку силой, но хотел услышать о причинах бегства, пристыдить, если у парня в голове ветер. К тому же он чувствовал определенную ответственность перед его родителями.

Митя попытался выяснить подробности у Коновалова, но тот махнул рукой.

— Оставь его, капитан, — усмехнулся глава колонии. — Если не захочет, ты его всё равно не найдешь. А если захочет, то сам объявится. Ты себе нового матроса легко найдешь, а мне морячок сгодится. Будем на баркасе к Науру плавать.

Митя нахмурился, но не ответил, а про себя решил, что ушлый начальник нарочно Васятке девку подсунул, чтобы колонию грамотным моряком прирастить.