Комната, отведенная Мите выглядела не хуже, чем в любом подобном заведении на Оаху или в Виктории. Широкая кровать, стол с парой стульев, шкаф, рукомойник, ночной горшок. Под потолком висела на цепочке лампа на одну свечу. Еще одна висела на крючке возле входа. Эту можно было снимать и нести в руках. В Виктории на стену повесили бы картину, или панно, или какую-нибудь индейскую вещицу, а здесь стены просто покрасили — вот и всё отличие.

Кровать была застелена настоящей простыней. Чистая подушка набитая чем-то упругим и плотным, то ли конским волосом, то ли кокосовой койрой. Одеяла, правда, не прилагалось. Вместо него лежала сложенной еще одна простыня. А на тот случай, если станет прохладно, на спинке стула висел плед из козьей шерсти.

Пока гости и новички устраивались, подоспел обед. Подали им еду на китайском фарфоре. Большая супница, блюда, тарелки, чашки. Ложки и вилки из серебра. Впрочем еда оказалась самой обыкновенной — похлебка из картофеля, овощей, копченой свинины и курятины.

— Пока так, а завтра уж во всю попируем, — заверил Коновалов. — Потому как на завтра я объявил епан.

— Епан?

— Это что-то вроде нашего потлача. Правда из даров тут только еда да напитки. Но я обычно и вещицы всякие раздаю. Ради этого выписываю из Виктории безделушки. Так-то епан только старшие могут объявить по великому поводу. Урожай там ежели хороший или иное событие. А я взял за правило приход каждого нашего корабля праздником встречать. Так что и вам быть обязательно. Сам токосра придет с пилимвами. Соберутся многие местные. Даже холопы, девки и ребятишки.

Постоялый двор понемногу наполнялся людьми. Барахсанов некоторых узнавал, здоровался. Население Виктории в сущности было невелико, а из тех, кто собирался сейчас на встречу, многие когда-то прибыли из столицы. С кем-то помощник учился в школе, с кем-то проказничал на улице. Митя же не узнал никого, так как вращался среди другого сорта оборванцев, к тому же более молодых.

Всего в зале собралось с полсотни человек. Все взрослые. Подростков выставили за дверь.

— Итак, — представил Коновалов. — Это капитан шхуны Чеснишин, это его помощник Барахсанов и два матроса. Они привезли нам почту, разные припасы и трёх новых сожителей. С них, пожалуй, и начнем.

Как оказалось, глава колонии уже выяснил про пассажиров всё, что нужно со всеми подробностями. Обстоятельно, с шутками-прибаутками, представил всех троих.

Фа Юн Сая общество приняло спокойно. Пусть китайцев здесь еще не видали, но всяких прочих народностей собралось много. А вот на Ракитина с женой бросали любопытные взгляды.

— Ты, Ракитин, осторожнее здесь, — сказал Коновалов в самом конце. — Воду кипяти, не пей из ручьев, пусть они и выглядят как родники. Прошлый-то натуралист наш, Синельник, уж насколько все понимал и науки превзошел, но… иногда сутками по здешним лесам болтался и, похоже, от жажды водички хлебнул из болотца. Хотя, может, укусил его кто. Точно теперь не сказать. Заразился. Голова распухла, почернела, как перезревший банан. Так и помер. Жена у него осталась из местных и детей двоих они прижили. Так что тебе о них теперь заботиться.

— У меня есть жена, — сдавленно пискнул Ракитин.

— Будет две, — отрезал Коновалов. — Куда же мне её девать-то с детьми? В Викторию отправлять? Она тут считай вместо муженька непутевого два года записи вела по погоде. И температуры писала в журнал, и за давлением атмосферным приглядывала, и ветры, и приливы мерила, и дожди. Каждый божий день без передышки работала.

Коновалов перевел взгляд на Митю.

— А то смотри, капитан, тут твой кораблик один, я ведь на нем и отправлю.

Митя смутился. Ещё больше смутился Ракитин. На жену и глаза боялся поднять, хотя она вроде бы воспринимала разговор спокойно.

— Дело-то нехитрое, — Барахсанов произнес любимую поговорку всех корабелов.

— Разберетесь, — решил Коновалов. — Кинара баба справная. Не пожалеешь. И дом считай для вас готов уже…

После представления пришло время раздавать посылки и казенные деньги.

Митя отпер ключом сундучок, в котором хранились полотняные мешочки с монетами. Барахсанов достал тетрадь с чернильницей. Складчина требовала записать все выплаты и получить роспись. Поэтому помощник называл фамилию, а Митя выдавал плату.

— Докучаев. Сто пятьдесят астр. Кинара. Сто астр.

По просьбе Коновалова, Складчина присылала помимо всякой меди только четвертаки. Серебряную монету в двадцать пять теле банк Виктории чеканил нескольких видов. Маленькая монетка с отверстием посредине особенно полюбилась туземцам. Её чаще использовали как амулет или украшение, которое в крайнем случае можно пустить в оборот. Другая разновидность представляла собой буквально четверть астры, словно полновесную монету разрубили на четыре части. Правда на каждом секторе был свой рисунок. Такая тоже пользовалась спросом у туземцев.

— Деньги здесь пока плохо вращаются, — пояснил Коновалов Мите. — В основном среди русских американцев. Туземцам монета интересна только как украшение. Но подожди, вот когда заведем ремесла, когда туземцев к нашей жизни склоним, завертится торговля.

Пока же на удаленных островах, вроде Кусая, большую часть выплат люди предпочитали получать в виде заказанных товаров. Тканей, кож, железных и медных изделий, всяких украшений, зеркалец, сладостей, посуды и даже мебели. Тюки с заказанными товарами раздавал Барахсанов по отдельной описи.

— Местные-то вообще почти не не торгуют, даже на ракушки, — продолжил начальник. — У них все просто — одни на пашне сидят, другие с них оброк собирают. А из чужих не приплывает сюда никто, вот и торговать не привыкли. Так и живем обменом. Но и обмен только для местных нужд. В Викторию-то везти нечего. Сандал разве только, копру. Искали гуано. Но ничего похожего не нашли.

— Здесь слишком влажно, дожди, — отвлекся Барахсанов от дела. — Гуано на сухих островах наилучшее уродилось, вода его портит.

— Наверное. Не знаток в этом, — Коновалов развел руками. — Я все больше по растениям.

— Фа Юн Сай привез вам рамбунг, — сказал Барахсанов. — Это такой фикус. Он дает густой сок, который используют для разных нужд. Называется каучук. Складчина его ох как хочет. Если дело пойдет, будет вам спрос.

— Эх, хорошо бы, — Клоновалов пригладил ершик на голове.

Один из ящиков имел особую защиту. Его крышка была плотно подогнана, а стенки проложены плотной бумагой с пропиткой. На дне лежали особые мешочки с солью впитывающей влагу. В подобных ящиках перевозили боеприпасы, но Барахсанов достал оттуда книги. Среди них были переводы английских и французских романов, дневники путешествий, научные труды. Но главной жемчужиной стали первые шесть томов Энциклопедии.

— Это третье издание, — пояснил Барахсанов, бережно выкладывая тома на стол.

— Первые два до нас, похоже, не довезли, — пожаловался Коновалов.

— Третье куда лучше, — сказал Барахсанов. — В первых выпусках было много ошибок и пропусков. А теперь считай полное собрание знаний. Здесь будет про всё и про всех И про Кусай напишут, когда дело дойдет до буквы К.

— Да ну? — удивился Коновалов. — Про нас в такой важной книге?

— Конечно, заверил Барахсанов. — И вас лично, как основателя колонии наверняка упомянут.

Он взял первый попавшийся том и пролистал примерно до середины.

— Вот, например, — сказал помощник и зачитал отрывок:

"Батам — остров архипелага Риау, к ЮВ от полуострова Малакки, 1 градус с. ш. и 104 градуса в. д. от Гринвича. Площадь около 70 тысяч гектар. Гористый, покрыт девственным лесом, богат источниками; климат жаркий и влажный, но здоровый.

Как и весь архипелаг принадлежал раньше султанату Джохор. В 18 веке здесь утвердились голландцы, после их изгнания был выкуплен Складчиной у султана Махмуда в 1800 году. Сделку заключили во время миссии шхуны «Незевай» (шкипер Чеснишин), под началом Галины Эмонтай и полковника Раша.

Главный город Порт-Эмонтай (см.) производит значительную торговлю рисом, саго, перецем, гамбирем, оловом, черепаховыми щитами. Жителей (1803) до 10 тыс. главным образом русские американцы, малайцы, китайцы и буги."

— «Незевай», Чеснишин. Это про вас что ли? — не поверил Коновалов.

— Про нас, — подтвердил Барахсанов.

— Дела… а Раш, значит, полковник уже?

— Полковник. Знали его?

— Ха! Я его в плен брал! Вот этими самыми руками. Нырять за ним пришлось. Его лодку-то мы потопили. Залпом вдарили. Ух! Не ожидали тати такого от торговца. Алексею Петровичу пленник был нужен для расспроса. Мы его и вытащили. А теперь, значит, полковник. Вот оно как сложилось-то.

Историй в запасе у Коновалова оказалось много и когда народ разошелся, они проговорили до поздней ночи.

* * *

На следующий день гости и новички-колонисты отправились осматривать владения. Собственно, кроме порта, который они уже видели и городка на склоне, колония располагала лишь посадками кокосовой пальмы и других полезных деревьев. Единственная крепость, с которой их приветствовала пушка, оказалась обычной батареей — выстланной камнем площадкой над самым срезом воды.

Узкая полоска пляжа по всей окружности острова подвергалась нагонным волнам и штормам. В отлив большая часть отмели между берегом и рифом обсыхала, оставляя лишь небольшие лужи и заполненные водой ямы.

— Саженей сто тут будет по ширине, а по длине на нашей стороне острова так полторы версты, — пояснил гостям Коновалов. — Собираемся полностью эту отмель засыпать. Домы построить, пальмами засадить, бананами, что там еще кантонец ваш привез. Вон там для пробы небольшой участок засыпали, вроде отлично держится, не размывает. Но по уму, надо сперва отмель отгородить дамбой из камня, а уж промежуток чем попало засыпать. Тогда не размоет и труда меньше потребует. Сейчас склон расчищаем и стволы подходящие обжигаем под сваи, чтобы основу набить. А там камня натащим, песка.

Они прошли по мокрому песку и поднялись на опытную насыпь футов двадцати в ширину. Она действительно производила впечатление тверди.

— Вон там, возле фарватера думаю настоящую крепость поставить, — продолжил рассказывать о планах Коновалов. — Напротив нашего пирса саженях в ста пятидесяти есть крупная отмель. Она с берегом не соединяется. Вы быть может видели вешку, когда в гавань входили? Ну, вот. От той отмели до прохода тоже саженей сто будет. Мы промеряли глубины там может пару футов в отлив, а то и меньше. Отличное место для крепости. Оба берега под огнем держать можно и вход в гавань, и до открытого океана легко добить, если нужно. А главное, эта отмель никому из пилимвов, князцов то есть, не принадлежит и рыбу там ловить неудобно.

Они вернулись на берег.

— На той стороне, на Большом острове хотел обосноваться. Здесь места уже не хватает для всего. Но… той стороной один вредный пилимва владеет и к нему не знаю, как подойти.

Я уж готов согласиться только на отмель, нам бы хватило. Там от мыска тоже саженей сто отмели, а в ширину и все пятьсот будет. И на крепость хватило бы и на посадки всякие. А в гавани еще несколько знатных отмелей имеется. Но везде бабы рыбу ловят, а как князца соблазнить, чтобы уступил, не знаю. Подарок что-ли какой хитрый придумать. На мулов наших он засматривался, может мула подарю.

Обычно спокойный Барахсанов загорелся идеей преобразования отмелей. Спрашивал о глубинах, о том, сколько придется возить камня и земли, и откуда все это брать. И как растения сажать и как они расти будут, и хватит ли пресной воды на всё?

— Камня-то лишнего много, мы его со склона спускаем самокатом. Глины достаточно по ручьям. Местные-то и сами дамбу насыпали между островами и город туземный отчасти на бывших отмелях стоит. Дело нехитрое. Пальмы на песке сами вырастут. С водой затруднений не будет. Пара сильных дождей пройдет и можно сажать. А остальное… наш покойный натуралист обещал короба сделать, чтобы деревья посреди песка сажать, овощи всякие. Думаю, так и попробуем.

Барахсанов кивал, соглашаясь.

— Из местных здесь никто рощами пальму или хлебное дерево не засаживает, всё садят в лесу среди других дерев. Плантации только болотного картофеля держат, там свой способ. Мы разбили кокосовую рощу на три тысячи деревьев. Но толку немного. Ровных мест мало.

— А и не надо рощами сажать, — заметил до этого молчавший Фа Юн Сай. — Плантации — это глупо. Надо все вперемешку. Перец вьется, ему опора нужна. Будет фруктовое дерево, будет опора. Одни дерева низкие и им тень нужна, другие высокие им солнце. Посадить рядом, будет два дерева вместо одного. Иногда одно без другого вообще не растет.

— Ну тебе, похоже, виднее, — Коновалов мечтательно задумался. — Если перец сбыт получит и каучук этот ваш, и прочее, то может и поднимем здесь хозяйство.

* * *

После осмотра всех начинаний Коновалова, они отправились к столичному городу кусайцев, который занимал равнинную половину Лелу, а частично и бывшие отмели. Холм укрывал город от океанских ветров, а длинная стена, что тянулась вдоль берега, от возможных нападений противника.

— Отгородились от холопов, — сказал Коновалов. — Как бы чего не вышло.

— Почему от холопов?

— А от кого? От кого они все построили? Кого опасались? Кроме наших никого за двадцать пять лет не появилось. Ни европейцев, ни китайцев, ни других туземцев. И у самих них больших лодок нет, только такие, чтобы рыбу возле берегов ловить, а так чтобы уплыть куда для торговли или войны, такого нет. Разве что Сорай и её дочь Тулика божатся, что с других островов приплыли. Но я им не особенно верю. Как две бабы, одна так совсем девчонкой тогда была, могли на лодочке эдакую прорву преодолеть? Да и лодочки той никаких следов. Думаю, сбежали они из холопства с западного берега и к нам пристали. Мы-то не выдаем никого.

Он вздохнул и, махнув рукой, стал говорить потише.

— И я так думаю, что князцы холопов своих опасаются, что те бунт поднимут. Дело-то нехитрое. Воевать не приучены они. На нас ни одного покушения не случилось. Я-то особенно в первые годы сильно опасался дикарей. Когда нас тут горстка проживала. А ну как задумают все сладости к рукам прибрать, ром с виски… или чужаков изгнать. Ан нет. Ни разу. Отчего так? Не знаю. Мирные… мирные, но стен строят и холопов в узде держат… как так?

Главная стена была высотой в человеческий рост. Но она не являлась самой большой. Город пересекало множество более высоких стен, в два-три раза выше главной. За некоторыми из них виднелись островерхие крыши домов.

— В каждом таком проживает пилимва с семьей. Все их вотчины на Кусае… Местные говорят Кошрай, но мы по старинке Кусаем называем. Так вот, в вотчинах они не живут, правят отсель. Всего их здесь тысяча, господ с дворней. А холопов на большом острове, кто знает… где-то две-три тысячи душ. Точно пересчитать трудно. В деревни нас не пускают. Один Синельник только там и бродил свободно. Но, вишь, добродился.

Там где башенки видны это усыпальницы их токосров. Туда нам ходу нет. Вон там за стеной нынешний токосра живет с вельможами. К ним мы обязательно наведаемся, но не сегодня. Вон в том углу, ближе к усыпальницам живут шаманы. Туда наших тоже не пускают. По эту сторону все родовитые, а там дальше холопы. Ну а у нас как бы свой городок.

Туземный город пересекали выложенные камнем каналы.

— Я говорю, на отмелях его ставили, — ухмыльнулся Коновалов. — А каналы у них, чтобы камень возить и добро всякое. Некоторые обмелели и только в прилив наполняются, а другие по колено только, но для лодок много не надо.

Дороги были под стать каналам. Мощенные ровные, хотя и узкие.

— Ну а на что им ширь? Лошадей у них нет, телег тем паче. Вот думаю мулов предложить. Чтобы значит уступили мне отмель на том берегу.

— Трудно с ними было поладить? — спросил Барахсанов.

— Ну, как? Поначалу-то нас чуть ли не за богов приняли, когда мы с Алексеем Петровичем на шхунах объявились. Так что с перепугу-то выделили нам местечко. Но потом, похоже, поняли, что и нашенские помереть могут, и больше ни в какую на счет землицы. Ни под пашню, ни под сады, ни под крепости. У Алексея Петровича была превосходная мысль приманивать природных жителей сгущенным молоком. Сладости-то все любят. Но как бы не так! Оказалось от молока местные болеют. Не знаю, уж, что не так с ними. Сыр еще едят, простоквашу, кто как. А молоко ни в какую. Ни парное, ни сгущенное. Мы сперва думали им сладости не по душе. Но нет варенье лопают за милую душу. Специально варим для них.

— С индейцами та же петрушка вышла, — подтвердил Барахсанов. — А медок любят. И варенье.

— Точно! — согласился Коновалов.

Что любопытно, за полтора часа прогулки, навстречу им никто не попался. Ни вельможа, ни холоп, ни ребенок.