Глава 18

— … значит и атмосфера на Венере плотнее и самое главное — бури. Вернее — ураганы. В общем как не назови — а скорость ветра на Венере достигает трехсот километров в час! А если он с собой еще и песок несет, то такой ветер в момент может человека до костей обглодать, как будто стая пираний! — вещает Оксана Терехова, сидя на школьной парте и подняв палец вверх: — представляете какой ужас⁈ Так что с точки зрения терраформирования легче на Марсе начинать, там хоть по поверхности ходить можно.

— Ну да. И на Марсе будут яблони цвести… — выпрямляется Яна Баринова и оглядывает классную комнату критическим взглядом: — ну вот и все. Доску вытерли, мусор выбросили, стулья на парты подняли, подмели и даже протерли. Сейчас Лиза и Инна с ведром вернуться и все. Домой. В этом месяце у нас аж три дежурства по классу подряд.

— Это потому, что нас четверо. А я вам говорила — идите домой, меня не ждите. — говорит Оксана, спрыгивая с парты: — но все равно я бы на Венеру слетала! Она к солнцу ближе и у нее название… романтическое. Венера. Богиня любви. А Марс — это бог войны. Война вообще отмирающее дело, в следующем столетии никто уже не будет воевать, люди поймут что это глупое, бесполезное и отвратительное занятие и будут… ну скажем картины рисовать, вот! Или книги писать там. Создавать симфонии, лепить скульптуры и летать!

— Летать? — Яна присаживается на подоконник: — люди и сейчас летают.

— А, разве это полет! — легкомысленно взмахивает руками Оксана: — все эти трубочки, шестерни, винты и гайки, масло и керосин. Нееет, по-настоящему летать! Как птицы! — девушка раскидывает руки в стороны: — раз! И полетели! А там, внизу — маааленькие человечки, леса, озера, горы!

— Фантазерка. — хмыкает Яна, вытягивая ноги вперед: — и куда эти двое запропастились? Всего лишь ведро с грязной водой вынести и в туалет на втором этаже вылить, где они?

— Сейчас подойдут. — пожимает плечами Оксана: — куда они денутся. — она подошла к окну, встала рядом с Яной и выглянула наружу. За окном уже сгустились тяжелые, сизые ноябрьские сумерки.

Город потихоньку погружался в вечер. Голые, скрюченные ветви старых тополей зябко покачивались под порывами холодного ветра, царапая стекло. Внизу, вдоль мокрой дороги, один за другим вспыхивали желтые фонари, выхватывая из темноты блестящие пятна стынущих луж и первые, редкие снежинки. А далеко на горизонте, над крышами пятиэтажек, пульсировало багровое зарево — Металлургический комбинат дышал огнем, подсвечивая низкие тучи красным, марсианским светом. Никаких яблонь. Только сталь, дым и гул.

В самом классе царил тот особенный, умиротворяющий полумрак окончания второй смены. Пахло мокрой половой тряпкой, меловой пылью и старым деревом. На коричневом линолеуме еще поблескивали влажные разводы. Парты стояли ровными рядами, ощетинившись металлическими ножками перевернутых стульев. Зеленая доска, тщательно вымытая Яной, казалась в сумерках почти черной. В углу уютно и монотонно шипела чугунная батарея, от которой тянуло спасительным теплом, а из щелей старой деревянной рамы, наглухо заклеенной белыми бумажными полосами на зиму, все равно пробивался тонкий, колючий сквозняк.

Оксана прижалась лбом к холодному стеклу.

— Лилька сегодня опять дома ночевать не будет. — сказала она тихо: — Гоги Барамович от нее записку передавал, они всей командой шашлыки жарили рядом с мостом, а потом милиционеры приехали. Так что она опять у Марии Владимировны будет ночевать. Наверное, опять с Поповичем… бедная Лиза.

— Чего это она бедная? — хмурится Яна: — она же сказала, что больше не будет страдать неразделенной любовью и что влюбиться в своего физрука в школе — это штамп, клише и банальность, а она себе старшеклассника найдет. Этого, как его… Андрея?

— Ну ты даешь, Барыня! — всплескивает руками Оксана: — и ты ей поверила⁈ Как можно Боярыне верить вообще? Она же что говорит — совсем другое чувствует! А Попович — кобель, при всем моем к нему уважении как к бывшему классному!

— … вот интересно, чего в нем такого есть, что все к нему липнут как мухи на мед? — задается вопросом Яна и прикусывает губу. Поднимает голову и встречается с серьезным взглядом своей подруги.

— Да я просто так! — поднимает она руки перед собой: — … просто любопытно же! У мамы на работе дядя Коля есть, так он всю жизнь бобылем, а чем он от Поповича отличается? Он, между прочим, слесарь-фрезеровщик шестого разряда, на станках с ЧПУ работать может! И умный, в шахматы играет знаешь как хорошо! Книги читает разные… а что толку? Никого у него нет. А вокруг Поповича столько женщин вьются! И все — красавицы! Чего только твоя Лилька стоит!

— Лилька — Ирия Гай, она инопланетянка и на нее ваши общественные стереотипы и штампы не действуют! — вздергивает нос Оксана: — может у них там на планете Вестер так и положено, чтобы один мужчина и две женщины в браке были, а? Или вон как у Айзека Азимова, когда в инопланетном союзе трое должны участвовать — Эмоциональ, Рационал и Пестун. Эмоциональ — это как наша женщина, Рациональ — это мужское начало, а Пестун — это что-то вроде няни, материнское и отцовское начало.

— Нормально. — кивает Яна: — то есть эти двое заделали ребенка и скинули на няньку? Тогда у нас тоже инопланетный брак есть — мама, папа и бабушка.

Дверь в классную комнату со стуком распахивается. Внутрь вваливаются две девочки. Одна — в школьной форме, а другая — в джинсах и бежевой кофточке.

— Мальчишки опять подрались! — выкрикнула та, что в школьной форме: — прикиньте! Лермонтович снова с Борисенко подрался!

— И как ему не надоест уже? — пожимает плечами Оксана: — он же все время проигрывает. У Артура старший брат каратэ занимается и его приемчикам научил.

— Ха! Держись за парту, Ксюха! А знаешь почему они дерутся? Или вернее… — девушка в школьной форме прищурилась и бросила взгляд на свою подругу в джинсах и кофточке: — вернее из-за кого?

— Инна… — подруга складывает руки на груди и закатывает глаза: — ну хватит. Нашла, о чем…

— Они дрались из-за нее!

— Что⁈

— Правда⁈

— Инна…

— Нет, правда! Это был рыцарский турнир! — веселится Инна Коломиец: — вот даже до обычного своего ристалища не дошли, прямо в холле подрались! За руку прекрасной дамы, Нарышкиной Елизаветы! Сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам! Ой, я не могу!

— Инна!

— С ума сойти… — качает головой Оксана: — серьезно? А ты… ну ты… Лиза?

— Я вот уже шестнадцать лет как Лиза. Для тебя — Елизавета Петровна, если что, Терехова. Ну что, пошли домой? Надо свет выключить как выйдем.

— Ну нет, ты тему разговора не меняй, Лиза! А ты что думаешь⁈

— Ксюш. — Яна вскакивает с подоконника: — оставь ты Лизу в покое, сама же сказала, что у нее период тяжелый сейчас…

— Чего? — Лиза повернулась к Оксане и сделав шаг — ловко схватила ее за шиворот: — Терехова, ты чего обо мне слухи распространяешь⁈ Что еще за период у меня? А⁈

— Ай! Отпусти! У тебя руки как железные! Ай! Боярыня! Умоляю!

— Терехова!

— Лиза, отпусти Ксюшу, пожалуйста! Она ничего такого не сказала, просто что ты до сих пор по Поповичу сохнешь и…

— Я тебя убью, Терехова!

Тяжелые, обитые облезлым дерматином двери школы с глухим вздохом закрылись за их спинами, отрезая запахи теплой меловой пыли и столовских булочек.

Улица ударила в лица колючим ноябрьским холодом. Воздух был злым, свежим, пахнущим мокрым металлом и первым настоящим снегом. Девчонки дружно поежились, на ходу заматывая шарфы и пряча покрасневшие руки в карманы курток и пальто.

Город уже окончательно утонул в темноте. Вдоль улицы Архитекторов уныло горели желтые фонари — через один. Их тусклый свет выхватывал из мрака голые, раскачивающиеся на ветру ветви деревьев и блестящие корки льда на лужах. Под ногами, взламывая этот лед, глухо хрустели сапоги.

— По восемь уроков в день, «нынче в школе первый класс круче института», — проворчала Лиза, глубже натягивая вязаную шапку. В свете фонаря пар от ее дыхания вырывался густыми белыми облачками. — Идешь в школу — еще темно. Идешь из школы — уже темно. Жизнь проходит мимо. Молодость проходит мимо. Все проходит мимо. Какой смысл учиться, если жизни не остается.

— Это у тебя просто период такой, — мстительно хихикнула Ксюша, благоразумно отскакивая на шаг в сторону, чтобы снова не получить по шее.

— Я тебе сейчас знаешь куда этот период засуну, Терехова…

— Девочки, ну хватит! — Инна перепрыгнула через лужу, взмахнув портфелем. — Давайте лучше подумаем, что нам историчка завтра устроит. Она сегодня на перемене злая как собака была…

Они свернули с освещенной улицы во дворы, чтобы срезать путь. Здесь фонарей не было. Только тусклые желтые квадраты окон пятиэтажек да громоздкие тени от трансформаторной будки и длинного ряда металлических гаражей. Ветер в этой каменной трубе завывал особенно тоскливо, гоняя по асфальту какую-то жесткую картонку.

Оксана внезапно замолчала.

Лампочка над подъездом крайнего дома замигала и с треском погасла.

Ксюша остановилась. Ей вдруг почудилось, что звук шагов за их спинами не совпадает с их собственным ритмом. Хрусть. Хрусть. Пауза. Она резко обернулась. Никого. Только черная пасть арки между домами. Но в этой арке, там, где свет от уличного фонаря не мог пробить густую тень, что-то было. Не человек, нет. Что-то бесформенное, плотное, тяжелое. Оно словно дышало вместе с порывами ветра.

Сердце ухнуло куда-то в желудок. Волоски на руках под шерстяным свитером встали дыбом.

— Эй, астронавт, ты чего зависла? — окликнула ее Яна, остановившись в нескольких метрах впереди.

Оксана сглотнула вставший в горле ком. Темнота в арке шевельнулась. Наверное, это просто тень от качающейся ветки. Наверное. Но проверять не хотелось до одури.

Она почти бегом догнала подруг и намертво вцепилась в рукав Лизиной куртки.

— Боярыня… — голос Ксюши предательски дрогнул. — Девочки…

— Что случилось? — Лиза сразу перестала ворчать, почувствовав железную хватку подруги. — Ногу подвернула?

— Нет. — Оксана оглянулась через плечо. Темнота, казалось, подползла ближе. — Проводите меня до дома. Пожалуйста.

Яна удивленно моргнула, поправляя сползающий с плеча ремень портфеля:

— Ксюх, ты чего? Тебе тут два двора пройти, вон ваша пятиэтажка торчит.

— Я знаю. Но пожалуйста, — она сжала Лизин рукав так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Мне… мне страшно. Там кто-то есть. Или что-то.

Инна испуганно ойкнула и тоже придвинулась поближе к высокой Лизе, вглядываясь в темноту гаражей.

— Где? Я ничего не вижу, — нахмурилась Лиза, вперив взгляд в черную арку двора. Она даже чуть подалась вперед, словно готовая прямо сейчас пойти и набить этому «чему-то» морду.

— Неважно. Показалось наверное… ну мы все равно с Лизой в одном подъезде живем, так что… неважно. — сказала Оксана, чувствуя, как у нее сосет под ложечкой.

— Думаешь… отчим твой? Он действительно — может? — высказала вслух повисшее невысказанное Инна: — но Попович же с ним вроде разобрался? И Альбина говорила, что все в порядке и что тебя вроде как в спортивный лагерь пристроили, пусть ты на самом деле у тети Лили живешь. То есть — у Ирии Гай, конечно же.

— Д-да… да я понимаю. Но все равно… — Оксана обернулась: — вы просто не знаете какой он, девочки. Он же всегда так — сперва наобещает кучу всего, а потом… потом все равно делает по-своему! Все равно! Мама сколько его просила, а он… — она замолчала. Дальше девушки шли вместе в полной тишине, каждая думала о своем.

— А давайте в гости к нашей астронавтке зайдем? — говорит Инна, глядя в темное небо, уже усеянное редкими звездами: — у Ирии Гай дома же видик есть! Давайте посмотрим что-нибудь классное! Правда, мы все уже почти посмотрели, кроме ужастиков…

— В самом деле… — задумчиво продолжает Яна: — мне даже у мамы отпрашиваться не надо, у нее ночная смена на заводе. Устроим вечер кино!

— Мне-то что. Я только домой заскочу переодеться. — кивает Лиза, выдавая облачко пара в прохладный, ноябрьский воздух.

— Везет тебе, Нарышкина, — говорит Инна, запрокидывая руки за голову и продолжая изучать ночной небосвод над Колокамском: — ты через площадку от тети Лили живешь, тебе к Ксюше зайти — два шага. А мне придется отпрашиваться… попросишь свою маму чтобы словечко перед моей замолвила? Скажем что нам маньяк привиделся в ночи? А что, вон Гоги Барамович же говорил, что у них ориентировка на кого-то была! Просил, чтобы по вечерам не шастали, а как тут не шастать, когда семь уроков и факультатив?

Девочки идут по улице вечернего города, смутно освещенного желтым светом фонарей и белые облачка пара вырываются с каждым их словом.

— Я все еще на маму сердита. — говорит Лиза: — вот кто ее просил в школу приходить⁈ И меня опозорила и Виктора Борисовича уволили!

— Да ладно, Боярыня. Так и скажи, что все еще по Поповичу сохнешь… — прищуривается Инна: — период у тебя сложный. Ему-то тренером команды намного лучше, Альбина говорила, что квартиру выделили и машину обещали, а в школе нашей он бы так и жил в комнатке коммуналки на Толстого.

— Ой, отвали, Коломиец. Сама-то, как у тебя с твоим старшеклассником, а? Чего не ходите на свидания?

— Да расстались мы, — Инна опускает голову и засовывает руки в карманы куртки: — как говорит Анжелика Маркиза Ангелов, — все мужики — козлы. Он с Наташкой из паралели замутил. С Тихоновой.

— С Наташкой Тихоновой? Та, что с такими кудрявыми волосами и юбку подрезала выше некуда? Которая…

— Ага. С ней самой.

— Мужики — козлы.

— А то. И Попович твой, кстати — принц всех козлов, вот. Ты посмотри сколько у него баб! И самое главное — как они умудряются не передраться между собой? — Инна пожимает плечами: — ничего не понимаю. Я как-то подслушала маму и дядю Сережу на кухне, так она ему такой пистон вставляла! Дескать у тебя, Холодков, везде бабы и от них — одни неприятности! И то сказать — заболел у дяди Сережи зуб, пошел он к стоматологу, а Добрынин Пал Сергеевич в отпуске, вместо него практикантка была, тетя Тамара Рыльцева. Как давай она дяде Сереже зуб вырывать, так его водой четыре раза обливали, чтоб в себя пришел. А все потому, что у дяди Сережи с тетей Тамарой что-то было. А потом как телефон ставить — пришел он на городской узел связи, в ГТС, а его в очередь — самым последним, на две тысяча сорок седьмой год поставили. Потому что у него и с тетей Зиной, что на ГТС работает — тоже что-то было. А еще как-то раз вызвал он такси на вокзал уехать, а оказывается, что с тетей Ритой, что в таксопарке работает — у него тоже что-то было. Опоздал он на вокзал.

— Ого. Какой у тебя дядя Сережа… бойкий. — моргает Яна.

— И мама так же говорит. Говорит «до добра тебя твои бабы не доведут, Холодков». Вот это я понимаю — карма. А у Поповича почему не так? Его подруги все друг о друге знают и пока никто никого не убил… и если бы у него с тетей Ритой из таксопарка что-то было бы, то я уверена что его подвезли бы быстро и вовремя.

— Значит, после дяди Сережи у девушек остается злой осадок, а после Поповича — добрая память. — делает вывод Яна: — интересно почему… ай! Ксюха! Да не собираюсь я на него западать, нам одной Лизы достаточно! Это у меня… научный интерес, вот!

— Знаю я ваши научные интересы… — ворчит Оксана: — вы лучше думайте о том, как космос покорить, а не об этих… шурах-мурах. Там неинтересно все. Фу.

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда. У Ирии Гай дома кассеты всякие есть. Не только боевики и ужастики… у нее в спальне целая стопка таких кассет. Там уж все подробно показано что и куда… и зачем люди таким занимаются вообще? Лучше бы про космос…

— Серьезно⁈ Покажешь?

— Давайте посмотрим!

— Вы чего, девчата? Да там похлеще чем ужастики, честно! Такие вот штуковины и в живого человека… кошмар!

— Сама-то смотрела!

— Пошли, пошли, посмотрим!