Глава 16

Дорога кончилась. Просёлок упёрся в редкий березняк, и дальше дороги не было — только колея, заросшая по краям пыреем и кашкой, уводила вниз, к реке.

Поляна открывалась сразу за деревьями. Широкая, в половину футбольного поля, она лежала между двумя пологими склонами и ещё дышала ночью — над травой висел низкий, ровный туман, по колено, белый и плотный, как парное молоко в крынке. Местами из тумана торчали верхушки конского щавеля и зонтики борщевика — чёрные, мокрые силуэты, ещё без цвета.

Пахло сибирской поздней осенью: прелым листом, холодной водой, хвоей, и откуда-то — слабо, едва уловимо — печным дымом из деревушки неподалеку.

Внизу, под склоном, текла Чёрная — мелкая и узкая, не больше десяти метров в самом широком месте, тёмная от торфа и таёжных корней. Вода шла медленно, без шума, заворачиваясь у коряг тугими, маслянистыми воронками. Над ней тоже висел свой туман, словно бы более густой, цеплявшийся за прибрежные ольхи. Иногда из тумана вырывался плеск — то ли рыба, то ли упавший лист.

Через речку был перекинут мост. Не автомобильный — пешеходный, старый, деревянный, на чёрных просмоленных сваях. Доски за лето выгорели до серого, кое-где прогнили, и в прошлом году кинули поверх свежие, светлые, янтарные, видные издалека.

А над мостом, метрах в двадцати выше, шла железная дорога. Насыпь поднималась круто, поросшая по бокам бурьяном и редкими берёзками-самосейками. Наверху лежали шпалы — чёрные, пропитанные креозотом, и две стальные нити рельсов, уходящие в обе стороны и теряющиеся в утреннем сумраке. Железнодорожный мост — клёпаный, ферменный, с косыми крестами решёток — нависал над речкой металлическим чудовищем серо-зеленого цвета. На его боку белой краской по трафарету было выведено: «1957» и какой-то номер, который никто никогда не читал.

На камнях склона были видны многочисленные надписи — «Петропавловск выпуск 68-го!», «Таня, Наташа и Оля», «МИРУ МИР» и «НАТАШКА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Большими белыми буквами в два метра над всем этим было выведено «СЕРЕГА 1984».

С насыпи к воде сбегала тропа — узкая, протоптанная рыбаками, грибниками, парочками, всеми кто когда-либо ходил тут. По тропе спускались на пятках, скользя по жухлой траве, цепляясь за стволики.

Было тихо. По-настоящему тихо — так, как бывает только в Сибири перед рассветом, когда ночные звери уже легли, а дневные ещё не проснулись. Где-то далеко, на той стороне реки, один раз каркнула ворона. И снова — тишина.

Небо над поляной было серое, с прозеленью, без облаков. Восток за лесом начинал светлеть — едва-едва, тонкой полоской бледного золота над чёрной щёткой елей. До восхода — минут двадцать. До поезда — по расписанию, столько же.

И вот эту, почти осязаемую, доисторическую тишину сибирского утра — нарушили звуки работающих моторов, въехали, разворачиваясь, сразу несколько машин — бежевая «шестёрка», зелёный «Москвич» и белая «Нива». Остановились. Из передней машины, той самой «шестерки» Жигулей цвета кофе с молоком — вышла девушка и хлопнула дверью.

Оглянулась по сторонам. Речка, поляна, вокруг — холмы с возвышавшимися там соснами и елями, мост над рекой, скалистые уступы с надписями на них.

— Хорошее место. — сказала Алена Маслова, становясь рядом и ежась от утреннего холода, изо рта у нее вырывается пар, а кончик носа покраснел: — солнце поднимется, станет потеплей. Мы в прошлом году сюда на восьмое марта приезжали, еще когда в «Металлурге» играли.

— Помню. — кивнула Маша Волокитина и прищурилась: — воон там, выше по склону и встанем, чтобы нас точно из поезда увидели.

— Если мы чуть ниже стоять будем, то нас никто и не увидит. — предлагает Алена: — вроде бы и проспоренное выполнили и урону чести не понесли… как там сказала монашка после того, как ее в переулке восемь семинаристов изнасиловали — и вдосталь и без греха.

— Машка! — к ним подбегает, подпрыгивая Лиля Бергштейн, ее глаза сияют как две звездочки: — я тааак по тебе соскучилась! Вообще!

— Лилька, отстань, мы просто в разных машинах ехали…

— А ты знаешь, что Дуська и Князев! Да! Нипочем не поверите! — округляет глаза Лиля.

— Я это первая увидела! — возмущается Алена Маслова: — я первая их увидела! Он такой — выходит из ее спальни и по сторонам оглядывается, ну чисто нашкодивший кот! И глаза такие как будто всю ночь с ней… ой!

— Сплетничаете? — рядом с ними становится девушка со шрамом на щеке и задумчиво смотрит на склон, поросший редкой травой. Маслова тут же прячется за Машу Волокитину и выглядывает из-за ее плеча.

— Никак нет, Евдокия Степановна… — бормочет она оттуда: — это не я… это обстоятельства… объективные обстоятельства, суровая реальность, а я что? Я ничего, вы любого спросите, я никогда. Совсем никогда… а если кто скажет что всегда, так то клевета, Евдокия Степановна…

— И чего ты ее боишься, Маслова? — вздыхает Маша Волокитина: — Евдокия нормальная девушка из плоти и крови, не кусается и головы не отрывает.

— По пятницам. — добавляет Лиля: — и по вторникам. А сегодня что? Воскресенье!

— Где стоять-то будем? — к ним подходит Валя Федосеева и потягивается: — вон там, наверху? Я не выспалась совсем, Митяй опять с негритянскими подрался из-за Людки своей, с синяком домой заявился, пришлось идти разбираться… — она оглушительно зевает, едва не вывернув себе челюсть и лишь в последний момент — сделав легкую попытку прикрыться ладонью.

— Ого. — сказала Лилька, успев заглянуть ей в рот: — ты Валька как акула — такие зубища белоснежные и крепкие, в два ряда! А еще красивые! Наверное, с тобой целоваться классно… давай поцелуемся⁈ С языком!

— Ты чего, дурная? Отцепись от меня, Бергштейн! — Валя упирает крепкую ладонь прямо в лоб девушке: — я только зубы почистила! Даже кофе не пила с утра!

— Опять из-за тебя Гоги Барамович в команду придет жаловаться, что ты парней в Негритянке зашибла? — рассеянно интересуется Маша, глядя на розовеющую полоску над краем леса: — мы теперь команда первой лиги, Федосеева, прекращай население тиранить.

— Да уйди ты от меня, оглашенная! — говорит Валя в сердцах, удерживая Лилю на вытянутых руках: — кто-нибудь, заберите Лильку от меня! Желательно к ветеринару, чтоб ей димедрола поставили!

— Как прекрасно что все с утра полны энтузиазмом и энергией. — сказал Виктор, становясь рядом с Машей и глядя туда же, куда и все: — вон там значит встанем, а? Лилька! Хватит к Вале приставать!

— У нее во рту так красиво! Как во дворце!

— Там белоснежные колонны

— Зубов сверкающий парад,

И бархат дёсен, как погоны,

Багряным пламенем горят. — чеканит Юля Синицына, что-то стремительно записывая в свой блокнот.

— Чего? — моргает Алена Маслова: — это чего такое было? Юлька пишет оду Валькиному рту?

— Колонны мрамора белеют,

Эмали ангельская гладь,

И дёсен бархат розовее,

Чем майских роз цветущий ряд!

Восстань, советская поэма!

Греми, торжественный хорал!

Се — рот Валюши! Се — эмблема

… — задумывается Синицына: — какая рифма к слову «ХОРАЛ»? Блистал, упал, пенял, сосал…

— Девочки! Все сюда! Я вас осмотрю! Если кто сопливит, носом там швыкает или чувствует себя неважно — сразу говорите! У нас через неделю матч, если вы все сегодня заболеете — то меня точно уволят! — говорит Жанна Владимировна, уперев руки в бедра: — Вить! Проследи чтобы долго с голой грудью не стояли, по утрам холодно! Прогноз передавали что пять градусов, так что воздушные ванные следует ограничить — от одной и до трех минут!

— … сосал — бросал. Передавал? Хм. О! Се — рот Валюши! Се — эмблема, всего что Ленин завещал!

— Посадят тебя за антисоветчину, Синицына…

— Дуся, а ты правда — с Князевым? С Серегой⁈ А… как он? В смысле — он же высокий и сильный такой, а ты… ты тоже такая… ничего… — Лиля обходит Кривотяпкину по дуге, разглядывая ее так, словно видит в первый раз: — он тебе ничего не сломал? Все на месте? Проверяла?

— Виктор Борисович! А что с Масловой делать, она снова титьки дома оставила!

— Маркова, щас как врежу! Ууу, гадина! У самой-то…

— Витька, а у меня бюстгальтер с земляничками, детский прямо какой-то, можно я сразу без него, а? Или… вот посмотри — не слишком детский? Несерьезный такой…

— Виктор Борисович! А у меня слишком вызывающий! Вот! Ай!

— Господи, еще не время, Железнова, прикройся!

— Мария Владимировна! Вы чего деретесь… опять!

— Железнова — а ну застегнулась! Бергштейн — стоять! Смирно! Руки по швам! Ты можешь к людям хотя бы пять минут не приставать⁈ Маркова — а ты масла в огонь не подливай…

— Масла… Маслова… — толкает стоящую рядом девушку Лиля. Аленка — закатывает глаза. Где-то фыркает от сдерживаемого смеха Саша Изъюрева, которая конечно же все это время была рядом.

— Заткнулись, курицы! — свирепеет Маша: — а ну построились! Развели тут… бардак! Железнова, вот не посмотрю, что ты «гений поколения», ущипну за задницу так, что синяк останется! Лилька, Аленка — ну что за детский сад! Собрались! Через двадцать минут скорый поезд «Москва-Челябинск» пройдет, две минуты позора и пойдем шашлыки жарить. Витька, ну хоть ты им скажи!

— Да. — вступает в разговор Виктор: — впереди у нас волнующий акт эксгибиционизма. Я, кстати, если что — не настаиваю. Играли вы как надо, всеми горжусь, а спор все равно дурацкий был, просто чтобы вы играли как следует. Жанна Владимировна говорит, что холодно, так что можно обо всем забыть и шашлыки сразу начать жарить, Лиля команде ящик «Массандры» выделила, так что давайте просто выезд на природу устроим, тем более что все заслужили.

— Вот как заговорил… что скажете? — Маша упирает руки в бока и осматривает девчат, столпившихся перед ней. Эта неугомонная Бергштейн, молчаливая и суровая Кривотяпкина, Маркова в своих очках, Синицына с черным блокнотом и карандашом в руках, Федосеева, монументальная и величественная, как всегда, Железнова, ведущая себя как капризная принцесса, Маслова, зыркающая глазами на Кривотяпкину, Аня Чамдар, стоящая чуть позади прочих и Маринка Миронова, не выспавшаяся и все еще клюющая носом.

Салчакова на больничном, Кондрашова «в глупостях» участвовать отказалась, кого еще не хватает?

— Ну… вообще-то не сильно охота с голыми титьками перед проходящим поездом… а вдруг там бабушка моя едет? Или дед Пахом из деревни? — бормочет себе под нос Алена Маслова: — ладно бабка, что ей станется, а деда еще удар хватит. Апоплексический. Увидит столько титек в ряд и все — готов.

— Чего тебе-то боятся, Маслова? У тебя все равно нет ничего…

— А это что такое⁈ Вот, видишь! Все у меня есть!

— Жанна Владимировна! У Масловой прыщики спереди выскочили, их бы зеленкой прижечь! Два таких маааленьких…

— Это грудь!

— А по размерам — прыщики… сейчас мы их тебе зеленкой…

— Прижгем мы прыщики зеленкой, трагично освещая путь ланитам, персям девы юной, что так хотела свой объем. Белый стих.

— Ну вот и хорошо. — хлопает в ладоши Виктор: — значит двадцать минут еще, а? Костер разжигайте, шашлыка я намарировал вчера на бригаду… а я пока на холм поднимусь.

— А ты-то куда? — хмурится Маша.

— Это… — чешет в затылке он: — так я ж Ростовцеву тоже пари проиграл. Геннадию Владимировичу, тренеру «Медведей». Сгоряча пообещал, что вы их выиграете. Вот и…

— Погоди-ка… — Маша усиленно трет лоб ладонью: — ты же с нами поспорил что если мы проиграем, то мы перед поездом майки задираем, а если выиграем, то ты задницу показываешь. А с Ростовцевым поспорил что… на что?

— Да почти на то же самое… — разводит руками Виктор: — так я пойду, наверное. Склон крутой, надо бы успеть…

— Постой. — девушка вытягивает руку вперед: — дай-ка сообразить. То если — выиграли бы мы или проиграли — ты все равно бы на холме стоял? Ты что, больной так спорить?

— В тот момент ничего другого в голову не пришло… — он снова развел руками, на этот раз — как будто извиняясь.

— Так ты эксгибиционист. — тыкнула в него пальцем Маша: — это ты по парку культуры и отдыха в черном плаще ходишь и перед одинокими женщинами его распахиваешь! Признавайся, тебе это удовольствие доставляет — терроризировать население своим хтоническим… этим!

— Мария Владимировна… — качает головой Виктор: — как вы могли подумать. Вечерами я занят. Я распахиваю свой плащ перед женщинами по утрам, перед тренировками.

— Ты мне шуточками не отделаешься, Витька! Какого черта ты так споришь? И что… зачем тебе сейчас на склон лезть? Ростовцеву скажешь, что выполнил и все, что он — контролировать будет? И вообще… детское пари какое-то.

— Ну, детское, не детское, а выполнять надо. Не давши слово держись, а давши слово — … соответственно. — вздыхает он. Маша смотрит на своего тренера.

— Скотина ты Витька… — прищуривается она: — чертов манипулятор. Вот как с тобой? Теперь и у нас обратного пути нет.

— Обратный путь есть всегда.

— Только он для нас неприемлем… Эй, курицы! — она поворачивается к остальным девчонкам: — слушайте сюда! Я с Витькой пошла, на холм. Вы можете оставаться, пока костер разожгите.

— Чего⁈ Но… зачем? Витька… Виктор Борисович же сказал, что не нужно!

— Да! Останемся на поляне, шашлыки и «Массандра»… скоро тепло станет.

— Я сама пойду. — говорит она, отвечая на вопросительные взгляды: — для меня это важно. Я дала слово, я играла и проиграла. Понятно, что Витька тут пытался с нами в психологию играть, чтобы стимул был, и чтобы мы серьезно к матчу отнеслись, но ведь если я сейчас не сделаю этого, то в следующий раз уже не буду такое пари серьезно воспринимать. Да и в душе останется… осадочек. Как будто струсила. Конечно, страшновато перед поездом так становиться, но в этом-то и смысл, верно? Чтобы было страшно. Или стыдно. Иначе зачем пари вообще? Так что… это ловушка, девочки.

— Ловушка?

— Наш тренер продолжает с нами в ментальные игры играть. — хмыкает Маша, расставив ноги пошире и скрестив руки на груди: — он у нас опять «дает нам выбор», хотя никакого выбора нет. Скажи Маслова… в глубине души ты же знаешь, как именно нужно поступить правильно, да?

— Ну… — Алена опускает взгляд вниз и в сторону: — стыдно же… и страшно.

— Вот поэтому я и пойду с Витькой… — она оглянулась: — а где он?

— Да он уже на холм пошел! — говорит Наташа Маркова, тыча пальцем: — с Лилькой!

— Вот же… инопланетянка. Ей-то, конечно, как с гуся вода… — бормочет Алена Маслова: — ей и не стыдно никогда и не страшно, это же несправедливо…

— Лилька! Жди меня! — вслед за ушедшими рванула Арина Железнова: — я сейчас!

— Ну… я в кино у Савельева все равно почти голая снимаюсь… на широком экране перед всей страной, чего уж… — гудит Валя Федосеева и неторопливо шагает за ней.

— Странные способы у вас тут командный дух поднимать… — роняет Евдокия Кривотяпкина и качает головой: — ну, будучи в Риме — поступай как римлянин…

— Эй! И ты тоже… Брут! — выкрикивает Алена Маслова: — и… Юлька! Хоть ты скажи, что это — глупость!

— Демонстрация молочных желез перед проходящим подвижным составом — глупость. — кивает головой Юля Синицына: — а вот сплочение команды путем совместного прохождения через вызовы — отнюдь. Кроме того, эгоистично только о себе думать, Маслова.

— А о ком я еще думать должна⁈

— Например о людях, которые в поезде сейчас едут. Сколько радости ты им доставишь…