Глава 13

— Хороший матч. — сказал Виктор и протянул руку. Тренер «Уральских Медведей», Геннадий Валерьевич Ростовцев в ответ протянул свою и они обменялись крепким рукопожатием.

— Не ожидал. — сказал он: — твои девчата показали себя с лучшей стороны, особенно в последнем сете, когда начали играть серьезно, на грани. Надеюсь, у них там травм серьезных нет.

— Жанна Владимировна сказала, что все нормально. — отвечает Виктор: — современная медицина говорит, что ничего такого, чтобы помешало играть в следующем матче на рейтинг нет. Надеюсь и для вас этот матч был полезен, мы старались.

— Моим архаровцам пришлось начать воспринимать вас всерьез, а это само по себе уже чувствительный удар по их самолюбию. — отвечает тренер «Медведей»: — так что в любом случае было полезно. Напишите открытку как в высшую лигу выйдете…

— Обязательно. И вам удачи в чемпионате в этом году, будем за вас болеть. — они отпустили руки друг друга. Виктор огляделся. Спортивный зал базы культуры и отдыха Колокамского металлургического комбината как будто бы совершенно преобразился, только что он казался ареной борьбы не на жизнь, а на смерть, а сейчас — выглядит пустым и безжизненным, даже несмотря на то, что еще никто не ушел в раздевалки, на то, что команды — смешались и о чем-то говорят. Как будто бы из зала вынули самую его суть, его душу. То, зачем он и был построен. Матч прошел, и магия ушла. Это больше не было полем битвы или шахматной доской, это были четыре стены и потолок, крашеные полы и лампы дневного света наверху, одна из которых все еще моргала. Натянутая сетка, нарисованные на полу линии, скамейки вдоль стен и ничего больше. Просто зал.

— И ты мне проиграл, тренер. — усмехается Геннадий Валерьевич: — проверять уж не буду, но это дело чести, сам понимаешь.

— Понимаю, тренер. — разводит руками Виктор: — долг за пари — святое дело. Конечно все сделаю. Завтра же.

— Ну тогда бывай, тренер.

— И вам всего доброго, тренер. — и они разошлись в разные стороны. Виктор прошел к своим скамейкам — собирать сумки. Посмотрел на табло, на котором замерли цифры. Тридцать два — тридцать. Сейчас даже эти цифры казались неважными.

— У Айгули синяк на руке и шишка на голове, — сказала Жанна, вставая рядом и глядя туда же: — несется как паровоз, ничего на пути не разбирает, разве так можно — в стенку со всего разбега? Так и сотрясение словить недолго. Я ей больничный на три дня выпишу, путь дома полежит. У Масловой синяки на руках — предплечья и правое плечо… не бережет она руку, сколько говорила правую беречь после травмы. И это… Вить, скажи Дусе, чтобы не шипела на меня, а дала себя осмотреть, ей же мячом прилетело с прямой подачи, вдруг что отшибло, а она — шипит на меня. Ну чисто кошка дранная!

— Если шипит, то значит все в порядке, — рассеянно откликнулся Виктор: — чего тут думать-то? «Шипение сего механизма свидетельствует о его исправности».

— Легко тебе говорить. У нас вся команда побитая, да еще и проиграли… — Жанна качает головой: — скоро рейтинговый матч, а ты и в ус не дуешь… хорошо хоть не покалечили никого, и то у меня трое на подозрении, что сотрясение словили. Салчакова, Бергштейн и Кривотяпкина. И эта Кривотяпкина еще к себе не подпускает, шипит!

— Проиграли, говоришь. — Виктор поворачивается к ней: — посмотри, Жанна. Разве они — похожи на проигравшую команду?

Жанна огляделась. И увидела.

* * *

— Ты… это… — Костя Зуев запустил пятерню в свои волосы на затылке и неловким жестом взъерошил их: — ты… у тебя и правда парень есть?

— Есть! — радостно оповестила его Лиля Бергштейн, улыбнувшись и кивнув головой: — я его специально завела чтобы парни ко мне не клеились, а то как кто-нибудь привяжется, а потом обижается что нет взаимности. А Витька от меня взаимности не требует, он просто своими делами занимается, а я — своими!

— … вот как… — Костя сникает и смотрит вниз: — жаль…

— Наоборот! — подпрыгивает Лилька: — классно же! Теперь я могу что угодно делать и меня больше обзывать не будут! А то, как пойду в пятницу в парке танцевать, так вечно кто-нибудь пристанет, а мне их жалко! Машка говорит, что из жалости — это плохо для самооценки, вот.

— … извини что спросил… — вздыхает Костя, глядя себе под ноги: — ну я пошел…

— Ты дурак, Зуев? — вмешивается стоящий рядом Михайлов: — тебе же русским языком сказали, что парень у нее только для того, чтобы к ней не клеились! Ты чего⁈ Тебе нужно на плакате написать?

— А? Точно! — либеро «Медведей» заморгал и снова яростно почесал в затылке: — Лиля! Так получается, что парень у тебя только для виду?

— Для всего сразу. — отвечает Лиля: — и для виду, и для весу и вообще.

— Так… получается, у меня есть шанс⁈

— Какой еще шанс? — не понимает Лиля: — шанс есть всегда. Маша говорит, что безвыходных ситуаций не бывает. Или безшансовых? — она задумывается.

— Это… а можно твой номер телефона? Пожалуйста!

* * *

Они стоят напротив и разглядывают друг друга. Он — высокий, с внимательным взглядом карих глаз, широкоплечий, с мускулистыми руками и ногами. Она — с коротко стриженными волосами, со шрамом на щеке и полоской пластыря на переносице.

Наконец он делает шаг вперед и протягивает руку. Она — смотрит на эту руку вопросительно.

— Ты хороша. — говорит он: — очень хороша. Не твоя вина что вы — проиграли. Если бы мы играли в равных условиях — все было бы иначе.

— Равных условий не бывает. — она складывает руки на груди.

— Ты… колючая. — он убирает руку и поджимает губы: — я думал, что ты меня поймешь… на поле… на площадке… — он замолчал, подбирая слова.

— Ты подумал, что я тебя понимаю? — задает она вопрос и он, чуть поколебавшись — кивает.

— Да. — говорит он: — именно так. Что ты меня понимаешь. Я был неправ?

— Ты был прав, — пожимает она плечами: — я тебя понимаю, Князев. Но это не значит, что ты мне нравишься. Ты неплох в комбинациях, у тебя хороший глазомер и координация, ты видишь площадку, но… — она сузила глаза: — теряешься под огнем. Начинаешь суетиться под давлением, тебе нужно научиться принимать решения быстрее. Если бы это действительно были бы шахматы и у нас с тобой были бы равные игроки — у тебя не было бы шансов, ты ведь это понимаешь?

— … но…

— Никаких «но», Князев. Я с тобой еще не закончила. Ты хорош, но недостаточно. Заготовленные решения у тебя отличные, исполнение тоже на уровне, но в импровизации ты плох. Привык, когда все идет по твоему плану, а?

— Да… ну тебя! — начинает сердится он: — извини, я подошел, хотел поговорить нормально, но вижу, что ты… в общем не удается у нас диалог. Все, тогда я не буду лезть. До свидания, Евдокия, связующая «Стальных Птиц», удачи вам в турнире в этом сезоне.

— Я же говорю, что в импровизации ты совсем плох. — прищуривается девушка: — не любишь, когда все идет не так как ты думал? Сегодня вечером приходи сюда, Князев… поговорим по-настоящему. — она вручает ему клочок бумаги с адресом. Он смотрит на него в легком ступоре.

— … но… у нас же режим. — выдавливает он из себя: — и база закрытая, вдали от города…

— Как я уже говорила — тяжеловат ты на импровизацию… — прищуривается девушка: — ну нет, так нет. Твоя потеря.

— Нет! Погоди! Буду! Обязательно буду! И… конфет с цветами принесу!

— Ты сперва себя принеси… связующий. — девушка отворачивается от него и уходит. Он смотрит ей вслед.

— Князь! А Князь! — толкает его под локоть неугомонный Зуев: — оказывается у Лильки нет парня! Ну то есть он есть и в то же самое время его нет! Она его завела чтобы к ней не приставали другие парни!

Сергей Князев смотрит на Зуева. Раньше он бы обязательно сказал бы ему 'Зуев, подумай своей бестолковкой, если девушка заводит себе парня чтобы к ней не приставали другие парни, значит — ей не нужны другие парни! А ты, Зуев, как раз подходишь под категорию тех самых парней что к ней пытаются приставать! Так что, прежде чем радоваться, Зуев — подумай.

Но сейчас почему-то не хотелось обламывать радостного товарища по команде и Князев — молча кивнул.

— Хорошо. — сказал он: — это хорошо.

— А у тебя как? Как с этой… Снежной Королевой? Ничего не выгорело, да? Я же говорил, она такая ледяная, что ужас! Тебе, Серега, нужно к более мягким и добрым девушкам подкатывать, вот как мне! А то ты себе такую неприступную крепость выбрал, что ого! Не, я, конечно, понимаю, ты связующий и она тоже, ты весь из себя умный и она тоже! Но любовь — это, брат, борьба и единство противоположностей, как в диалектике, вот! — Костя важно посмотрел на него: — хочешь, пару советов дам?

Сергей вздохнул. Ему конечно хотелось сказать, что «без сопливых скользко» и что, в то время как Зуева практически отшили, ему, Князеву — дали клочок бумаги с адресом, а это значило… это могло значить что угодно! Теперь ему нужно только сбежать с базы вечером и как-то добраться до города… такси тут точно не ходят. Автобус? Сколько километров? Пять? Десять? Ерунда, он и добежать может.

— Конечно, — сказал он вслух: — давай свои советы, Константин…

* * *

— Женька! А Женька! — Зуев толкает гиганта в бок: — ну ты же в курсе! Я узнал тут кое-что… в перерыве в холл вышел и по телефону позвонил!

— А? Чего? — басом гудит Женя Балашов, нависая над либеро: — ты о чем?

— У тебя же фотоаппарат есть? «Зенит»!

— Есть. — моргает Женя: — и пленка чехословацкая ФОМА-колор. Слайдовская, цветная. Была гэдээровская ОРМА, но закончилась. Свемовская наша только черно-белая есть и качество отвратительное, сам знаешь. А чего? Пофотаться решил? Да я и так наших сфотаю, но на Свему. Чехословацкая — только для птиц.

— Точно. Ты же орнитоптер у нас.

— Орнитолог. Сам ты орнитоптер, Костя.

— Да какая разница! Слушай, ты же слышал, о чем пари у «Птиц» с тренером было?

— А?

— До чего ты все-таки тугой. Лилипут, прямо хоть домкратом тебя поднимай! Короче этот тренер… в общем девчонки говорят, что он не изверг, но я все равно с трудом верю. Это ж надо до такого додуматься — бедных девушек заставлять такое вытворять! Это же… ну неправильно!

— Что именно вытворять? — не понимает гигант Женька. Костя оглядывается по сторонам. Зал постепенно пустеет, игроки из команды потянулись на выход к раздевалкам, из кучки девушек, собравшихся вместе до них, доносится взрыв смеха. Убедившись, что никто их не слышит, Костя манит гиганта пальцем к себе поближе, заставляя наклониться. И уже в подставленное ухо — шепчет.

— Уговор был, что если девушки из команды «Птиц» проиграют, то они потом на холме что из города на выезде — стоять будут и проходящим поездам все показывать!

— Все? — моргает Женька.

— Все! Вообще — все! Понимаешь⁈ Это же какой стыд! Это же неправильно совсем, они же советские девушки, как так можно, Лилипут!

— Ааа… — протянул гигант: — так ты хочешь сейчас пойти и заставить тренера прекратить это дело и заставить отозвать свое пари!

— Да я уже говорил об этом… — Костя Зуев морщится как от зубной боли: — но мне девушки сказали, что это не мое дело, и чтобы я во внутренние дела команды нос свой не совал, а то отдавят. И вообще, что они сами в состоянии за себя постоять, а если кто проиграл пари — то такой вот долг — дело святое.

— Вообще-то так и есть, Костя. Карточный долг и обязательство от пари — святое. — кивает Женька.

— Вот видишь!

— Аааа… — моргает Женька: — я понял! Ты хочешь купить черное полотно и натянуть его вдоль железной дороги, чтобы их никто не увидел? Это… ну прямо как в «Алых парусах» Грина, да? Во имя своей пассии… а ты романтик, Кость.

— Ты дурак? — смотрит на Женьку Костя Зуев: — ты чего несешь, Лилипут? Ты представляешь сколько ткани нужно чтобы холм затянуть? И времени? И вообще — они как увидят, так на другой холм перейдут… тут же вопрос чести. Пари — дело святое!

— Ну так я так и сказал. — пожимает могучими плечами гигант: — пари — дело святое.

— Так я узнавал расписание поездов, Жека. Смотри, в семь утра идет Москва-Челябинск, проходящий состав. Если мы в четыре утра будем на Сортировочной, в пяти километрах, то успеем на него сесть, понимаешь? Ты свой «Зенит» захвати и пленку заряди самую лучшую, потому что это же неправильно! Несправедливо! И они же советские девушки!

— … кажется понял.

— Ну вот! Смотри, мы тогда в два часа ночи встаем, бежим на Сортировочную, берем билеты на поезд и ждем четырех утра. Там — садимся в поезд и едем! А если что — то можем со следующей станции — назад поехать! И так — три-четыре раза!

— Не, я все понимаю. — говорит Женька: — и твои усилия, и твой рыцарский настрой. Но у меня вспышка только один вагон ослепить может.

— Чего?

— Ты же хочешь, чтобы мы в поезде проезжая мимо холма где «Птицы» будут голышом сверкать — вспышкой пассажиров ослепили? Ну так это только один вагон получится, остальные все равно увидят.

— Ой, дурак ты Женька…

— Я вот сейчас обижусь и как дам тебе в ухо, Зуев.

— Да погоди ты руками махать, громила. — Костя еще раз осмотрелся по сторонам: — вот скажи, тебе же Валькирия понравилась, да? Или Училка? Вот Князь на Снежную Королеву запал… да там вся команда — красотки, каждая по-своему, так же?

— Ну… так. Она — такая сильная. И меня не боится совсем, прямо в глаза смотрит. — признается Женька: — и правда на Валькирию похожа, с картины Бориса Валеджио…

— Красиво же?

— Конечно красиво. Они все — красивые. Женское тело — красиво. Твое тело, Зуев — отталкивает, так что я эту мелкую доигровщицу понимаю.

— Да у нее парень только для виду! Ничего ты не понимаешь! И вообще, слушай сюда, Лилипут! Искусство должно принадлежать народу, то есть красота!

— Ну…

— Вот! Красота — должна принадлежать народу! У них вся команда — красивая! А кто народ? Мы с тобой, Жека, мы!

— Это ты-то народ? — моргает гигант, глядя на Костю Зуева сверху вниз: — как по мне, так хлипковат ты для представления воли всего народа.

— Да я и не говорю за весь народ! Но какую-то его часть я представляю! Например — Константина Зуева, влюбленного рыцаря!

— Ага. Значит ты хочешь взять билет на поезд и сфотографировать голых девушек из команды «Стальных Птиц», пока они проспоренное выполнять будут? Рыцарь.

— Слушай, не будь ханжой! Все равно их все увидят, а так хоть память останется…

— Измельчали рыцари в наше время, Зуев…

— Да как хочешь, Жека! Я тогда сам съезжу! — складывает руки на груди Костя: — сам посмотрю! Это же… ну народу принадлежит! Они — советский народ и я — тоже! Не хочешь значит на свою Валькирию без спортивной формы посмотреть… ну и ладно!

— … когда говоришь там поезд? — чешет себе в затылке Женька: — кажется у меня еще катушка гэдээровской пленки завалялась…