Восемь утра. Я сижу в номере отеля и двенадцатый час подряд слушаю одно и то же.
— Мужчина, ничего не знаю, справки по телефонам не выдаём. Приезжайте и ждите, как все.
— Девушка, дорогая, я же вам уже объяснял. Я приехать не могу. Я вам из Италии звоню. Как я приеду? Прямо сейчас всё брошу здесь и приеду? У меня вечером финал чемпионата мира по футболу, девушка. Дайте вашего начальника тогда, того, кто сможет объяснить мне, что с моей женой.
Голос, даже не знаю, как назвать этого человека на другом конце провода, стал ещё более противным. И ответ был тот же:
— Мужчина, у нас не справочная. У нас родильный дом. Если вам нужно — приезжайте. Хоть из Италии, хоть откуда. Хоть из космоса. Приезжайте и ждите, как все. У нас особенных нет, мы при советской власти живём. Баре давно закончились.
И короткие гудки.
Вот люблю я Советский Союз. Вот прямо, можно сказать, всем сердцем люблю. Это по-настоящему хорошая страна, мирная, теперь уже, можно сказать, открытая, где с преступностью борются и уровень жизни повышают. Гордость за страну — это не только десятки тысяч ядерных боеголовок, но и десятки или даже сотни тысяч наших автомобилей, которые бегают по дорогам других стран. Это, в конце концов, мы, сборная Советского Союза, да и весь советский спорт. Это честность. Всё это есть, всё на самом деле так.
И всё правда. Я живу в Испании, я получаю миллионы долларов и нахожусь, можно сказать, в позиции стороннего наблюдателя. Большое видится со стороны, есть такое выражение, и оно правильное. Потому что я сейчас, находясь со стороны, как раз вижу вот это вот большое.
Но и вижу другое. Эта черта некоторых наших людей, вот эта мелочная гадливость и в некотором роде отсутствие эмпатии, просто убивает. Я на самом деле буквально вижу, как эта медсестра или кто там мне ответил в этом московском роддоме, улыбается и потирает ручки после того, как кинула трубку.
Что, «ха-ха, поставила на место заграничного мажора. Да мне наплевать на вашу Италию. Мы здесь, а вы там. Так что вам надо, вы и делайте». Наверняка у неё сейчас очень хорошее настроение, и она рассказывает об этом своим товаркам. Как здорово! А то, что я тут места себе не нахожу уже двенадцать часов, ей по большому счёту всё равно. Ей наплевать. Ей не за это деньги платят.
Двенадцать часов назад мне позвонила Ольга, моя пробивная сестрица. Нашла нужный телефон, связалась с расположением сборной в Италии, и мы с ней поговорили. Новости, с одной стороны, были ожидаемые, а с другой — не очень хорошие.
Ожидаемые в том плане, что Катя действительно могла, и наверное, даже должна была родить во время чемпионата мира. И так получилось, что именно сейчас, когда до самого главного матча оставались считанные часы, я посмотрел на циферблат новенького «Брегета». Да, через двенадцать оборотов часовой стрелки я выведу сборную Советского Союза на поле Олимпийского стадиона в Риме.
А Катю забрали в роддом ещё вчера вечером. У неё начались схватки. Это было ожидаемо. А вот что неожиданно, так это то, что всё это сопровождается чем-то непонятным. Резкая и сильная боль, не характерная для обычных родов. Резкое повышение давления, опять же не характерное для обычных родов. Спутанность речи и сознания. И даже потери этого самого сознания. Что-то очень нехорошее и очень опасное происходит с моей женой там, пока я здесь, в Риме.
И последнее, что я знаю, — что Катя в роддоме. И всё. Никаких новостей ни о состоянии моей жены, ни о том, как проходят роды. Тишина.
И сквозь эту тишину хрен пробьёшься. Я практически два часа провисел на телефоне, пытаясь дозвониться до роддома, узнать, поговорить, получить хоть какую-то информацию. Но ничего. Вот такие дамочки, как та, с которой я разговаривал в последний раз, и есть препятствие. Работницы московского здравоохранения буквально грудью встают на пути дурачка, как они считают, который пытается получить хоть какую-то информацию. Приезжай и, как все, стой на улице и жди.
Ну ладно, неизвестная дамочка из Москвы. Если ты думала, что на этом всё закончилось — нет. Всё только начинается. Вот честное слово, не собирался я этого делать, и я это не люблю, и считаю это низко, в какой-то мере подло, и совершенно точно нечестно. Но раз так — придётся пользоваться связями. В конце концов, капитан я сборной Советского Союза или кто? Мы тут погулять вышли или честь страны защищаем? Пора подключать тяжёлую артиллерию. Притом самого крупного из доступных мне калибров.
Я только направился к двери, как в неё постучали. Открыл — на пороге стоял Протасов.
— Ну что там, новости есть? Как там Катька?
— Никаких новостей нет, Олег. Всё по-прежнему. Эта тётка даже говорить ничего не хочет. По телефону справок не даём.
— Слушай, Славка, прекращай ерундой страдать. Я тебя вообще не понимаю. Иди к Бышовцу, в конце концов. Сколько можно над собой издеваться?
— Да я не к нему сейчас пойду. Я к Колоскову.
— О, а это даже лучше. Иваныч мужик авторитетный. Он быстро, даже по телефону, кому надо мозги прочистит. Так что тебе сами позвонят. Давай, давай беги. Хотя нет, я с тобой пойду. Всё, идём.
Спустя пару минут мы с Протасовым, а с нами и присоединившийся по дороге Мостовой, были у Колоскова. Тот весь чемпионат находился в расположении сборной, то ли из какого-то фанатского желания, то ли действительно была какая-то необходимость. Я не знаю, да и какая разница. Спортивный чиновник такого ранга вполне может быть в составе делегации, и не моё это, по большому счёту, дело лезть в те вещи, которые к делу на самом деле не относятся. И очень здорово, что он здесь. Потому что Колосков как раз тот человек, что мне сейчас нужен.
— Ну давай, Слав, рассказывай. Какие там новости из Москвы?
То, что Катя в роддоме, естественно, знала вся сборная. Но я до этого не собирался делать из моей личной истории общественное достояние. Поэтому, кроме этого факта, всё остальное было никому не известно.
— Никаких, Вячеслав Иванович. Не хотят говорить, что там происходит.
Следующие несколько минут я пересказывал содержание всех бесчисленных попыток дозвониться и узнать, что происходит. И в результате случилось то, что должно было случиться двенадцать часов назад.
— Понятно, Сергеев. Вот вы, молодой человек, всё-таки дурак. То, что вы чистоплюй и ходите по нашему сараю в белых перчаточках, известно всем далеко за пределами футбола. О твоей, Слав, репутации в спорте знают очень и очень многие. Но надо понимать, когда стоит показывать свою принципиальность, а когда её надо засунуть себе в задницу. И вот сейчас как раз второй случай. Ладно, сейчас будем решать вопросы.
И действительно, спустя минуту Колосков уже дозванивался в Москву. Я не знаю, с кем он разговаривал. Имя-отчество Иван Алексеевич мне ничего не сказало. Но Ивана Алексеевича сменил Андрей Викторович. Затем ещё кто-то. А потом Колоскову перезвонил уже лично заведующий этим самым роддомом.
— Это вы не мне рассказываете, товарищ, — сказал в трубку Колосков. — Вот, передаю телефон встревоженному мужу. Будьте добры, потрудитесь ему рассказать, что происходит с его женой.
— Ярослав Георгиевич, здравствуйте. Заведующий родильным домом номер шестнадцать, Бруснев Геннадий Андреевич.
Голос в трубке был усталый, но собранный. Так разговаривают люди, которые в эту минуту думают одновременно о трёх вещах, и одна из них — это моя жена.
— Прошу прощения, что ввожу вас в курс дела с таким опозданием. Ситуация сложная, и я хочу, чтобы вы услышали всё как есть.
— Слушаю, Геннадий Андреевич.
— У вашей супруги поздний токсикоз тяжёлой степени. На медицинском языке это называется преэклампсия, в крайней своей форме — эклампсия. Это осложнение, которое иногда возникает в самом конце беременности или непосредственно в родах. У Екатерины Викторовны оно развилось уже здесь, у нас. При поступлении она была в состоянии относительно удовлетворительном, схватки шли в обычном режиме. Но через несколько часов после поступления у неё резко поднялось артериальное давление. До цифр, которые мы оцениваем как угрожающие.
Я молчал. Колосков рядом тоже молчал, отступив на пару шагов и делая вид, что разглядывает фотографию на стене.
— На фоне этого давления, — продолжал Бруснев, — у Екатерины Викторовны был судорожный приступ. Это и есть эклампсия. Опасное состояние, не буду от вас скрывать. Приступ мы купировали. Внутривенно вводится сульфат магния — это основной препарат при таких состояниях, он же снижает давление, он же предупреждает повторные судороги. Сейчас ваша супруга в палате интенсивной терапии нашего отделения. Под постоянным наблюдением. Давление снизилось, но всё ещё выше нормы. Сознание ясное, она в контакте, отвечает на вопросы.
— Геннадий Андреевич, она в сознании? Сейчас?
— В сознании. Я говорил с ней десять минут назад. Она спрашивала про вас.
Я выдохнул. Не знал, что задержал дыхание.
— Что дальше?
— Дальше следующее. При эклампсии единственный способ полностью устранить причину — это родоразрешение. Пока ребёнок не родился, мать продолжает находиться в опасности, даже если приступ купирован. У нас был один приступ. Где гарантия, что не будет второго? Гарантии нет. Поэтому консилиум полчаса назад принял решение: оперировать. Кесарево сечение в экстренном порядке. Готовим Екатерину Викторовну к операции прямо сейчас, операционная свободна, бригада на месте. Начнём примерно через сорок минут.
— Сорок минут.
— Да. Сама операция — около часа. Под общим наркозом. Срок беременности у Екатерины Викторовны полный, тридцать девять недель, ребёнок доношенный. За ребёнка мы беспокоимся в меньшей степени, он крупный, жизнеспособный, сердцебиение в норме. Готова неонатальная бригада, есть кювез на случай, если потребуется. Но повторюсь: основные опасения сейчас за мать, а не за ребёнка.
— Что значит — основные опасения?
Бруснев на секунду замолчал. Я слышал, как он вздохнул, коротко, по-докторски.
— Ярослав Георгиевич, я вам обещал говорить как есть. Эклампсия — это состояние с реальным риском для жизни. И во время операции, и после. Магнезия, наркоз, перепады давления — нагрузка на организм значительная. Большинство женщин это переносит благополучно. Но я не могу вам сейчас дать стопроцентной гарантии. Никто не может. Что я могу вам сказать — у нас здесь работают очень опытные люди. Анестезиолог нашего отделения — кандидат наук, на её счету сотни таких операций. Хирург — я сам буду оперировать. Реанимация в трёх минутах от операционной, мы предупредили. Делаем всё, что в наших силах, и будем делать дальше.
Да, честно сказать, лучше не стало. Но хотя бы есть понимание того, что происходит. И будем надеяться, что всё в итоге разрешится хорошо. Всё-таки на дворе девяностый год, медицина у нас хорошая, притом безо всякой иронии. И Катя не в каком-то провинциальном роддоме, а в одном из лучших по стране. Так что остаётся только ждать.
Но, чёрт возьми, как же это было тяжело. Тем более что подготовку к финалу вообще-то никто не отменял. И эти считанные часы до самого главного матча нужно было не просто прожить, а потратить на подготовку. Тактическое занятие. Целых два. Сначала отдых, потом тренировка, и только потом матч. И всё это за следующие двенадцать часов. А Катю через час будут оперировать. То есть где-то часа через три у меня будут новости.
И Бруснев позвонил, как и обещал. Новости были относительно хорошие. Я второй раз стал отцом, и моя проницательная Катя, оказалось, была права. Это дочка. Девочка, младенец здоров, с ней всё хорошо.
А вот про Катю такого не скажешь. Операция прошла тяжело, и сейчас она без сознания, в реанимации. Прогнозов по её состоянию никто не делает. Но и так понятно, что ситуация на самом деле хреновая.
Ни о каком нормальном отдыхе, психологическом состоянии или о чём-то подобном в моём случае говорить не приходилось. Так эмоционально тяжело мне никогда не было. Я думал, что смерть Стрельцова — это самая глубокая яма, в которой я когда-либо оказывался. Но нет. Вот эти по-настоящему чёрные часы перед финалом чемпионата мира в Италии — вот моя самая глубокая яма.
На часах полдень. Через восемь часов мы должны уже начать матч с аргентинцами. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Бышовца, но ничего не получается. В голове буквально белый шум и одна-единственная мысль: как там Катя, как там Катя, как там Катя.
Надо отдать должное Геннадию Андреевичу. Он лично периодически звонит сюда, в Италию. Но никаких новостей по большому счёту нет, никаких обновлений. Всё то же самое. Без сознания, реанимация, состояние тяжёлое.
— Так, Слав, а ну-ка пойдём поговорим.
Когда до отъезда на стадион оставалось два часа, Бышовец отозвал меня. Для этого он буквально прервал тактическое занятие, которое сам же и вёл сразу после дневного отдыха, и поручил закончить разбор аргентинцев своему помощнику.
И спустя минуту мы с Анатолием Фёдоровичем оказались в его импровизированном кабинете. И он задал только один вопрос.
— Ответь мне честно, Слав. Ты сейчас где нужнее, в Москве или здесь? Если скажешь, что в Москве, никаких вопросов. Я совершенно не буду против того, что ты прямо сейчас поедешь в аэропорт и на первом же рейсе отправишься в Москву. Рейс, кстати, есть. Прямо в минуту начала матча совпадает. И обещаю, что никаких санкций к тебе применено не будет. Никаких выводов никто не сделает. Двери в сборную для тебя дальше будут, естественно, открыты. Ты в любом случае наш капитан. Ну а если ты нужнее здесь, значит, так тому и быть.
И надо же такое совпадение. Только я открыл рот, как на столе у Бышовца зазвонил телефон. Он снял трубку и тут же положил её. Но телефон зазвонил снова. Бышовец снова сбросил звонок. И телефон зазвонил снова.
— Да вашу мать, кто там, кому не терпится услышать всё, что я не думаю, — пробурчал Анатолий Фёдорович и всё-таки снял трубку.
Но вместо отповеди из уст главного тренера сборной сорвались совсем другие слова.
— Да, Вячеслав Иванович. Да, отлично. Ну, слава богу. Сейчас даю трубку. На, это Колосков тебя.
Я приложил трубку к уху. И до меня донёсся довольный, хоть и уставший, голос Колоскова. Он не спал всю ночь.
— Слав, мне только что позвонили из больницы. Пришла в себя твоя Катя. Состояние тяжёлое, но стабильное. Прогнозов они не делают, но я выбил из этого главврача то, что, по его мнению, всё должно быть хорошо. Сейчас никуда не уходи, сейчас он тебе позвонит.
И действительно, через минуту я услышал Москву.
— Да, Ярослав Георгиевич, ещё раз здравствуйте. Всё в порядке. Пришла ваша супруга в себя. Товарищ Колосков вам наверняка уже всё сказал, но не откажу себе в удовольствии повторить. Сознание ясное, состояние стабильное. Всё достаточно оптимистично.
— Ну вот и славно, — сказал Бышовец, когда я положил трубку. — Вопрос снимается. Так что всё, Слав. Ты в составе, ты играешь. — И он хотел ещё что-то сказать, а потом резко ударил ладонью по столу. — Всё, хватит тут сопли разводить. У нас впереди финал чемпионата мира. И к нему надо приготовиться. Так что ты прямо сейчас идёшь к себе в номер и отдыхаешь. Мне не нужен капитан, который сутки не спал перед игрой. Всё, Славка, давай. Дуй отсюда в номер.
Идея, конечно, неплохая, но как тут уснёшь? Поэтому эти два часа я просто лежал в номере под кондиционером и пялился в потолок. Полноценным отдыхом это, конечно, не назвать, но лучше чем ничего.
И вот мы уже выезжаем на стадион. Автобус подан, команда вся в сборе, буквально через минуту начнётся посадка. И тут ко мне подошёл сотрудник отеля и по-итальянски сказал, что меня к телефону. Я подошёл к стойке ресепшена, и в ответ на моё «алло» услышал далёкий, очень слабый, но бесконечно родной голос:
— Слава, это я. Со мной всё хорошо. С Машенькой тоже. Я тебя очень сильно люблю. Порви на лоскуты этого Марадону.