18 марта 1990 года; Москва, СССР

IL GIORNALE: Новая политическая сила севера?

Политический ландшафт Италии, еще год назад казавшийся жестко разделенным между крайними силами, сегодня вновь начинает меняться. После тяжелых последствий балканской кампании — неудачной внешнеполитической авантюры, стоившей стране человеческих жизней, значительных экономических потерь и серьезного удара по международному престижу — в обществе нарастает усталость от прежних лозунгов и политиков.

Кабинет Джанфранко Фини, сформированный после победы ультраправых на выборах марта 1989 года, за прошедший год растерял значительную часть поддержки. Тогда многие избиратели, потрясенные национальным унижением и разочарованные традиционными партиями, отдали голоса радикалам. Однако реальность быстро охладила ожидания. Рейтинги правительства неуклонно снижались, и к началу нынешнего года ситуация достигла уровня, при котором из кабинета начали уходить министры.

Разочарование становится все заметнее. Многие итальянцы, голосовавшие за правых на волне эмоций и патриотического раздражения, сегодня признают: громких заявлений было немало, но конкретных результатов почти нет. Экономика продолжает переживать последствия кризиса, а дипломатический авторитет страны так и не восстановился.

Дополнительный раскол вызвала попытка правящего лагеря провести через парламент закон о запрете коммунистической партии и коммунистической идеологии. Инициатива, призванная закрыть страницу прошлого, лишь усилила напряжение в обществе и привлекла внимание зарубежных столиц. Даже представители Белого Дома заявили, что бороться с коммунизмом следует не запретами, а повышением уровня жизни и социальной стабильности.

На этом фоне в политическом пространстве начинают появляться новые силы. Наиболее заметной стала Лига Севера, партия, претендующая на представительство интересов северных регионов — главных доноров итальянского бюджета и, к тому же, наиболее пострадавших от ударов советской и югославской авиации во время прошлогоднего конфликта.

Лидер движения Умберто Босси занимает умеренно правоконсервативные позиции. Он выступает за федерализацию страны и требует, чтобы значительная часть налогов оставалась в регионах-донорах. По его словам, многие проблемы северной Италии связаны с неэффективностью политиков в Риме. Босси также выражает скептицизм по поводу европейского и североатлантического курса страны, считая, что именно он однажды привел Италию к национальному унижению, и выступает за прагматичное сотрудничество со всеми государствами, включая Советский Союз.

Критики называют его сепаратистом, однако сам Босси предпочитает говорить о прагматизме. Судя по первым опросам, подобная позиция находит отклик у части избирателей, особенно на промышленном Севере.

Если кабинет Фини распадется в ближайшие месяцы и страна вновь отправится на выборы, Лига Севера вполне способна получить около 8–9% голосов на общенациональном уровне. После короткого периода жесткой консолидации вокруг крайних сил Италия, похоже, вновь вступает в эпоху фрагментации политического поля.

— Михаил Сергеевич?

— Да, Сережа?

— К вам на прием просится некий режиссер Балабанов.

(Балабанов А. О.)

Я оторвал взгляд от экрана монитора, на котором отображались бесконечные цифры и таблицы, почесал нос и переспросил.

— И что же нужно от меня Алексею Октябриновичу? — Кириенко на том конце провода на секунду замялся, он явно не ожидал, что я буду знать имя-отчество никому еще массово не известного деятеля киноиндустрии.

— Просит посмотреть его фильм.

— Балабанов снял фильм? — Честно говоря, после того как еще дай бог памяти в 1986 году я сосватал молодого специалиста Дурову, ничего о нем толком и не слышал. Сколько там ему сейчас — слегка за тридцать? Не принято в Союзе таким молодым людям большие проекты давать на откуп, нужно сначала все круги бюрократического и творческого ада пройти, соответствующую закалку получить. Вроде бы Балабанов клипы какие-то снимал в большом количестве, но, честно говоря, особо этой стороной творчества не интересовался.

Впрочем, наверное, имеет смысл осветить данную сторону жизни подробнее, так сказать, с административной стороны. У нас второй канал, который изначально трансформировался в музыкальный и гонял записи концертов в достаточно широком спектре от выступлений народных ансамблей до оперных постановок, постепенно, но неуклонно за семь лет существования в этом качестве окончательно к началу 1990-х съехал в формат Муз-ТВ.

Сначала туда стали попадать мгновенно ставшие модными в Союзе специально снятые музыкальные видео, потом пошли какие-то передачи с обсуждением тенденций отрасли, потом всякие рейтинги, и вот уже для опер и выступлений народных ансамблей места практически не осталось. Они просто не выдержали конкуренции, зрители писали письма мешками, требовали ставить больше «актуальной музыки», и канал как-то сам собой эволюционировал во что-то новое.

Ну а формально это было закреплено уже в 1989 году, когда восьмой канал «Наука и культура» был разделен на два — собственно отдельно «Науку» и «Культуру» — и все концерты академического пения уехали на новую девятую уже по счету программу.

— Я, если честно, не знаю, Михаил Сергеевич, — в голосе помощника послышалось смущение, он тоже сферой советской культуры интересовался, скажем так, по остаточному принципу. — Видимо, снял. Пишет, что зажимают его цензурные органы, грозятся на полку фильм отправить. А это его первая полнометражная работа…

Ну да, для молодого режиссера это бы означало фактический крах карьеры. По сложившейся за последние годы практике для продолжения творческой деятельности нужно было показывать результат в виде просмотров и сборов, а какие сборы будут у ленты, которая даже до релиза не доедет? Никакие. Ноль рублей прибыли — одни убытки.

— Что за фильм-то? — Честно говоря, тратить время на какую-то ерунду не хотелось, но где-то внутри тем не менее шевельнулось противное чувство ответственности. Мы в ответе за тех, кого приручили — сам полез в судьбе потенциально отличного режиссера участвовать, никто за язык не тянул. Ну вот будь добр теперь и оцени результат.

— Ммм… «Война» называется. Вроде как про события на Балканах, если сопроводительная записка не врет.

— Хм… — Я откинулся на спинку кресла и почесал лысину. Это может быть интересно — у нас киноделы всегда с большой осторожностью берут материал, касающийся актуальной повестки. На всякий случай, чтобы не вляпаться. Про Великую Отечественную всяко снимать безопаснее, там история уже все на свои места расставила, и какой-нибудь политический кульбит в стиле «1984» Оруэла точно не случится. Ведь все знают, что Океания всегда воевала с Остазией…

— Ладно. Когда у меня там время есть?

— В четверг, с двух до четырех свободно, — с небольшой задержкой, явно перепроверив расписание, ответил помощник.

— Ну вот и ладушки, тогда и пригласи киношников на это время. Прямо сюда, — в Кремле был свой небольшой кинозал, где имелась возможность при необходимости посмотреть фильм.

Киношники прибыли в Кремль к назначенному времени.

— Добрый день, товарищи, ну показывайте, что вы там привезли, — Балабанов попытался было сначала дать пояснения по фильму и что там не понравилось цензурной комиссии, но я только махнул рукой. — Давайте сначала посмотрим, а потом уже будем обсуждать. Если будет, что обсуждать, конечно.

Фильм начался с красивых съемок Балканских гор. Есть в этом что-то забавное, наверное, историки и социологи могут лучше объяснить, почему именно в горных регионах население с такой охотой любит делиться на «своих» и «чужих», а потом бодро пытаться резать друг друга вместо того чтобы жить дружно. Впрочем, кто бы говорил…

Сюжет, если описывать вкратце, крутился вокруг сербского мужчины, которого вместе с семьей война застала на севере Словении в отпуске, из-за чего он оказался разлучен с женой и дочкой, и как он все два часа искал их на фоне идущих вокруг боевых действий. И все это под хорошую рок-музыку, любовь к которой у Балабанова, как видно, сохранилась и в этой исторической ветке.

Если же говорить в целом, то мне фильм понравился. Был он, конечно, местами сыроват, очевидно, не до конца еще выработался фирменный стиль, не всегда акценты попадали в нужные места. Ну и, конечно, то, что в конце происходит какой-никакой хэппи-энд, явно улучшало впечатление от просмотра, все же наши творцы порой перебирали с концовками в стиле «и все умерли».

И при этом совершенно очевидно понятно, что именно не понравилось цензуре в этом фильме, и это было явно не то, что можно было убрать парой вырезанных сцен.

— Приятное кино, — резюмировал я, когда в зале зажегся свет. — И посмотреть есть на что, и подумать. Что же не понравилось нашим контролирующим товарищам?

— Образы американской и советской армий в этом конфликте. А еще упоминание национальной розни, и вообще… — Балабанов сделал неопределенное движение рукой, мол, много чего их не устроило. — Кроме того, музыка… Слишком много рок-композиций…

Ну да. Что американцы, что наши тут показаны совсем не красавцами — это да, сложно с этим спорить. Тот посыл, что пока «большие дяди» играют в войну, маленькому человеку вообще некуда деваться. Ну и тема этнических чисток была сложной. Этот эпизод вообще-то в официальной пропаганде все стороны предпочли, как бы это так сказать помягче, не заметить. С одной стороны, американцам и итальянцам такая реклама была вообще не нужна, поскольку встал бы вопрос, зачем защищать таких отморозков. С другой стороны, под контролем Белграда оставалось ⅔ территории республики, и поднимать волну в стиле «все словенцы — нацисты» виделось откровенным выстрелом себе в ногу. В итоге о нескольких сотнях невинных жертв этого противостояния предпочли просто забыть. Ну или, вернее, вписали их в общий список жертв от всех факторов без всякой разбивки и уточнений.

— Нда… — Я с сомнением потер подбородок, — даже не знаю, чем вам помочь, Алексей Октябринович.

В кинозале, где после моих слов о том, что кино мне понравилось, настроение присутствующих мгновенно подпрыгнуло на несколько делений, после этой реплики оно опять рухнуло вниз.

— Но…

— Фильм получился хороший, приятный, тут я от своих слов отказываться не буду. Но, конечно, идеологически его посыл абсолютно неправилен. Я вас понимаю, и понимаю, что вы хотели сказать своим творчеством, но боюсь, что тут с цензурными органами вынужден согласиться: выпускать ленту в прокат в таком виде, в котором она есть, нельзя.

К счастью, в Союзе — в этом варианте истории во всяком случае — желающие макать историю своей страны в чан с говном быстро перевелись. Достаточно было нескольких особо рьяных ревизионистов показательно снять со всех должностей, как поток желающих обнародовать миру «всю правду» тут же закончился. Правда — это прекрасно, особенно когда это правда того вида, который тебе подходит, а вот когда наоборот…

— Мы бы могли…

— Опять же, — продолжил я рассуждать вслух, не обращая внимания на попытки режиссера как-то сгладить ситуацию, — на просмотры стран СЭВ вы ведь, вероятно, тоже рассчитываете? Вот и как можно показывать союзникам фильм, в котором разницы между СССР и США нет никакой? Никак нельзя!

Это история вообще заслуживает отдельного рассказа. Пока в Союзе было два основных центральных канала, в странах Восточной Европы тоже сидели сложа руки и практически никак свое телевидение не развивали. 1–2 телевизионных передачи были нормой, и, как я понимаю, проблем с этим никто не видел.

Однако в 1985–1986 году объем производимого ТВ-продукта в СССР начал расти едва ли не в геометрической прогрессии, и не было бы в том вероятно большой проблемы, если бы не открытые — ну хорошо, назовем их «приоткрытыми» для пущей честности — границы. Граждане стран СЭВ начали массово прилетать в Союз, и полноценные 8 каналов на ТВ мгновенно начали вызывать вопросы. Вопросы в стиле «а чего у нас не так?».

И, конечно, в отличие от Союза мгновенно нарастить производство контента небольшие Венгрия или Болгария — а с ними переживающие постоянные кризисы Польша и Румыния — просто не могли. В ГДР и ЧССР дела обстояли чуть лучше, но не намного. Все же рынок на 300 миллионов и на 10 миллионов населения — это сильно разные рынки.

Ну и, естественно, Москва тут же поспешила на помощь. Местами правда пришлось надавить, пообещать платить за право пользования местными частотами и сетями, но… В общем, к описываемому моменту времени контролируемые из Союза телекомпании имелись уже во всех наших странах-союзниках. Очевидно, отдельный контент мы для них почти не снимали, кое-что переводили, где-то вообще обходились субтитрами — ничего, пусть русский учат — и в целом даже в таком формате удалось «отжать» 40–60% в среднем местной аудитории. И если всякие ток-шоу — и да, эта зараза возникла и на нашем телевидении, ничего, видимо, с ней не сделаешь, пипл хавает, как говорится — переполненные советской спецификой, за границей были не сильно интересны, то вот музыка, фильмы, научные документалки, сериалы — заходили, что называется, со свистом.

Ситуация же именно с кинотеатральным прокатом уже упоминалась. В последние годы наши союзники были вынуждены подрезать расходы на культуру, и, соответственно — банально надо же что-то крутить на больших экранах, а на советские фильмы приходится тратить валюту — вынужденно подсаживались на наш контент. С примерно 20–30%, которые стабильно десятилетиями держали советские фильмы в общем годовом прокате наших союзников, за пятилетку доля выросла до 50–60%.

Тут еще, конечно, переориентация на «блокбастеры» свою роль сыграла, просто стало больше лент, которые будут интересны не вовлеченному в советский быт иностранному зрителю. Но в целом это была скорее совокупность факторов.

— И что же делать? Если вы сами говорите, что фильм хороший…

— Ну это уже задача, по вашему профилю, Алексей Октябринович. Что-то подрежьте, доснимите пару сцен, дайте зрителю ощущение наличия разницы между «нами» и «ними». Я отлично понимаю, что на войне зачастую разницы между двумя солдатами, стреляющими друг в друга, не так уж много, и что гражданские страдают от прилетов с обеих сторон. Но это знаю я, а вот показывать такой материал широкой публике — это неправильно. Так что считайте, есть у вас на то мое благословение, да и, честно говоря, проседает у вас второй акт, по динамике и смыслу, его все равно ремонтировать нужно, — Балабанов тут кивнул, он-то явно свои технические огрехи видел уж точно не хуже меня. — А по преступлениям на национальной почве — можете оставлять, это пусть в Белграде голову ломают.

Югославии в общем-то в эти времена было совсем не до какого-то там кино. Новый — ну как новый, год он считай уже в этой должности — глава балканской федерации только перед новым годом объявил об окончании действия военного положения в стране, и теперь наши братья-славяне учились жить в «общем социалистическом доме» в мирной обстановке. Проходили местами достаточно болезненные процессы перестройки административной системы, пользуясь поводом Словении и военным положением. Шувар — и это достаточно иронично на самом деле, учитывая, что сам глава югославских коммунистов был хорватом — продолжил путь Милошевича по централизации, постепенно размывая полномочия на местах и передавая их наверх. Предприятия переориентировались на работу с новыми партнерами на востоке — тут опять же нужно заметить, что вся кооперация с западом фактически закончилась тогда, когда на Сербию начали падать первые бомбы, так что выбора у югославов в общем-то не имелось — туристический сектор учился работать с новыми туристами из СССР и стран СЭВ.

Впрочем, даже не это интересно — опять же немного перескакивая с темы на тему, хотелось бы упомянуть — а то, как мы высадили в Белграде целый десант экономических советников. Вообще принято считать, что СССР очень плотно контролировал своих сателлитов: в военной, политической, экономической сферах. И если про первые две — это даже местами справедливо хоть и с оговорками, то вот советский контроль экономики условной Венгрии или ГДР — вопрос сильно дискуссионный.

И вот собственно на Югославии мы — ну как мы, я и трактор, как говорится, я только задачу поставил, и потом контроль осуществлял, а реализовывали ее уже совсем другие люди — применили совершенно новую модель управления экономическими процессами во внутренних делах союзника. Поводом, кстати, стала Греция, где пришедшие к власти парламентским путем коммунисты просто не знали, зачастую, что делать. То есть конечно снести все до основания и строить заново — это можно, но вот только последствия от таких радикальных перестроек зачастую были достаточно неприглядными. А хотелось все же получить работающую модель перевода стран с капиталистических рельсов на социалистические без тотальных разрушений и резкого обрушения уровня жизни. Так сказать, на будущее чтобы шаблон иметь.

Как наладить работу банковской системы, — впрочем, как раз это в Югославии было не актуально, там финансы при всей «рыночности» своего социализма Белград держал в руках, — как быстро подключить страну к системе клиринга СЭВ, как пересчитать стоимость местных товаров и услуг в переводных рублях. Как объяснить населению, что отныне граница с капстранами для людей будет закрыта, но зато они смогут ездить в СССР и страны Восточной Европы.

Меня это всегда «радовало», когда любая страна только пыталась приоткрыть себя миру, туда сразу массово приезжали всякие специально выращенные в биоакторах «мальчики в костюмах», чтобы объяснить местным туземцам, как лучше — то есть выгоднее для покупателя конечно же — продать все свои богатства глобальному Западу. Мол, вы тут ничего не понимаете, а мы сейчас вас научим решать вопросы. Так вот, к этим мальчикам чикагской школы в общем-то вопросов не имелось, они делали свою работу вполне уверенно, вопрос был к руководству СССР, почему у нас не было подобной структуры. Почему политических и военных советников посылать в разные уголки планеты мы могли, а вот экономика как обычно оставалась в загоне…

— Хорошо, Михаил Сергеевич, — Балабанов явно был обескуражен неудачей, но сдаваться не собирался. — Разрешите, я вам следующий раз тоже на показ «отремонтированный» фильм привезу. А то есть у меня подозрения насчет предвзятости…

— Привозите, конечно, — я улыбнулся. — Посмотреть хорошее кино — это я всегда готов.