5 февраля 1990 года; орбита Земли

FIGARO: Правительство уступает в вопросе ядерной безопасности

После крупнейших за последние годы акций протеста — под предводительством зелёных, левых и многочисленных антиядерных движений — правительство объявило о досрочном закрытии четырёх действующих во Франции реакторов типа UNGG, однотипных испанскому блоку, ставшему символом недавней аварии. Решение выглядит резким, но не неожиданным: реакторы этого поколения и раньше планомерно выводились из эксплуатации. Всего во Франции было построено девять UNGG; пять из них остановлены ещё до 1985 года. Ранее Париж допускал продление ресурса оставшихся агрегатов лишь до 1995-го — сугубо из-за затянувшегося мирового энергетического кризиса и высоких цен на электроэнергию, несмотря на слабые экономические показатели самих установок.

Нынешний шаг — одномоментный вывод из эксплуатации четырёх блоков суммарной мощностью около 2 ГВт — совпал с начинающейся по всей стране кампанией повышения безопасности на остальных станциях. Дополнительные проверки, предупредительные ремонты и регуляторные «паузы» неминуемо сократят доступную мощность в часы пикового спроса. По оценкам опрошенных нами трейдеров и промышленников, при таком сочетании факторов оптовая цена электроэнергии может вырасти на 20–35% в ближайшие месяцы, а для части энергоёмких предприятий — и сильнее, с риском временной консервации мощностей или переноса заказов за рубеж. Правительство обещает форсировать импорт, запуск газовых турбин и меры по экономии, но бизнес предупреждает: «ценовая волатильность» станет новой нормой как минимум на зиму–весну.

Политический фон накален. Антиядерные настроения, и без того достигшие пика после инцидентов в Саудовской Аравии и Ливии, теперь, кажется, улетели в космос. Следом за Италией, где по решению референдума начат поэтапный отказ от атомной энергетики, ближе всех к аналогичному курсу выглядят Испания (домашняя травма, сильное давление регионов), Бельгия (коалиционная логика и старение парка), Нидерланды (малый парк и чувствительность к общественному мнению) и, с оговорками, Германия — там вероятен долгий мораторий на новые проекты и жёсткие условия продления. Франция, сохраняя роль опоры системы, фактически переходит в режим «без новых реакторов» и ускоренной модернизации оставшихся мощностей.

Сказать, что следующие три недели были тяжелыми, — не сказать ничего. Голдин вообще предсказывал, что русские обосрутся. Что невозможно подготовить запуск ракеты в столь сжатые сроки, если только она уже не стоит на стартовом столе. При этом американцы тоже в авральном режиме готовили запуск «Дискавери», и там как раз озвученный изначально срок в 28 дней сначала превратился в тридцать, потом в тридцать три…

И, конечно же, ситуация очень быстро стала достоянием прессы. Кажется, все мировые СМИ взбесились, желая прорваться на Байконур — режимный объект вообще-то, куда посторонних пускали редко и, прямо скажем, со скрипом — взять интервью у команды советских космонавтов-спасателей…

Там тоже всё было сложно. «Энергия» хоть изначально прорабатывалась в том числе и под использование в пилотируемом варианте, — очень теоретически в качестве основы для будущих пилотируемых миссий на луну — до этого с экипажем на борту ни разу не запускалась. А без экипажа отправлять «болванку» на такую миссию, где стопроцентно придется что-то решать на месте и доделывать «руками», — просто глупо. А еще имелись проблемы двигателем РД-0120, который вообще-то был совсем не предназначен для повторного запуска в космосе, пришлось буквально на коленке дорабатывать систему зажигания используя опять же наработки для возможной будущей лунной миссии. В общем, задница в мыле была просто у всех причастных.

5 февраля в 9.43 утра по местному времени стоящая на стартовом столе ракета наконец окуталась дымом, загудела, содрогнулась и, отбросив стыковочные соединения в стороны, медленно и как бы вальяжно начала подниматься в небо.

Сказать, что за трансляцией запуска следил весь мир, — будет даже некоторым преуменьшением. Журналисты отлично сделали свое дело, отработали информационный повод на максимум, и теперь миллионы — а скорее миллиарды — людей с замиранием сердца смотрели за стартом советской ракеты, которая летела в космос, чтобы спасать американских коллег. «Миссия Солидарность» — именно так окрестила всё происходящее пишущая братия, и название это так быстро разлетелось, что стало фактически официальным в историографии всех стран.

Дукакис тоже стоял в этот момент у телевизора в своем кабинете и смотрел на экран, где огромная ракета медленно уходила в серое казахское небо, словно факел, зажжённый в кой это веки не для войны, а ради спасения человеческих жизней.

— Господи, — прошептал он. — Пусть хоть раз всё закончится не трагедией.

Еще через пару минут ракета превратилась в точку и совершенно исчезла на фоне дневного неба. Камеры на саму ракету тут еще никто устанавливать не додумался, поэтому дальше в эфир уходили только радиопереговоры, которые, конечно же, посторонним слушать было не положено.

— Байконур, «Ольха» на орбите. Полёт штатный. Орбиту подтверждаю: триста двадцать на триста сорок, наклонение шестьдесят градусов, готовимся к коррекции плоскости, — передал Чернышев.

На другом конце Земли, в Хьюстоне, Голдин сжал кулаки. Русские сделали невозможное — вывели корабль в окно, которое американцы считали безнадёжным. Теперь главное — успеть догнать «Колумбию».

Для этого требовалось три последовательных импульса двигателей. Первый — для выравнивания апогея, второй — для сближения, третий — для точного наведения на «цель». Манёвры шли ночью, по сигналам, проходящим через ретранслятор «Луч».

Эти маневры тоже прошли штатно. Через двое суток — и два десятка витков вокруг голубого шарика — после старта, когда траектории почти совпали, экипаж «Энергии» впервые увидел «Колумбию». Маленькое серебристое тело, светившееся в космическом мраке, приближалось с минимальной скоростью. Американский экипаж все эти дни жил в аду, иначе данное состояние назвать было просто невозможно. Даже если отбросить постоянное ожидание смерти, для того чтобы растянуть возможности шаттла по жизнеобеспечению экипажа, им пришлось установить далекие от оптимальных параметры системы. Концентрация кислорода была понижена, часть экипажа постоянно закидывалась снотворным для уменьшения потребления живительного газа, часть систем жизнеобеспечения просто отключили, из-за чего внутри «Колумбии» было холодно и влажно. Всё это позволило выиграть лишних несколько дней, чтобы даже в случае провала миссии русских иметь возможность хотя бы попытаться сесть самостоятельно. Да, сделанный подручными средствами ремонт крыла был далек от оптимального, но даже 50 на 50 — лучше, чем смиренное принятие смерти посреди бескрайнего космоса.

— Вижу цель. Расстояние девять километров. Маневрирую, — произнес Джанибеков, вводя поправки в компьютер корабля. Миссию по спасению возглавил один из самых опытных советских космонавтов, который ко всему прочему еще имел уникальный опыт подобных работ. Именно экипаж под командой Джанибекова в 1985 году спасал станцию «Салют-7», которую потом в начале 1989 года отбуксировали к «Миру» и присоединили как резервный складской и научный модуль.

— Подтверждаем визуальный контакт, — ответил Хьюстон. Ситуация сложилась уникальная, примеров подобного сотрудничества в авиационно-космической сфере еще не было, остро стоял языковой вопрос, пришлось привлекать переводчиков, которые «сидели на линии» и в режиме реального времени транслировали смыслы в обе стороны.

— Мы вас видим, ребята. Сияющее на солнце пятно — это вы. — Джанибеков ни черта не понял, что ему сказал американский коллега, но вот облегчение в голосе человека чувствовалось настолько явно, что даже языковой барьер совершенно не мешал его ощутить.

(Джанибеков В. А.)

— Рад, что сияем, — хмыкнул космонавт, дождавшись перевода. — Сейчас подойду поближе, не дергайтесь.

Последние сто метров сближения заняли почти час. Орбитальные скорости различались на десятки сантиметров в секунду — малейшая ошибка, и обе машины могли превратиться в облако обломков. Пилоты работали почти вручную: времени на то, чтобы подружить автоматику двух разных систем, просто не было, поэтому стыковка шла «по глазам».

— Тридцать метров… двадцать… десять… касание, — Крикалев следил за датчиками. — Есть захват, герметизация пошла.

В Центре управления на Байконуре взорвался зал. Люди обнимались, кто-то заплакал. Поразительно, казалось бы, уже людей вообще нельзя ничем удивить и расстрогать, а тут еще и американцы, с которыми год назад советские военные дрались не на жизнь, а на смерть в небе над растерзанной гражданским конфликтом Словенией. И всё равно. Чувство, что в космосе все если не братья, то как минимум «свои», несмотря на всё происходящее там внизу, на земле, было совершенно взаимным. Есть «свои» люди, которые рискуют жизнями, летая на огромных бочках с топливом в небеса, и есть все остальные. А своих, как известно, бросать нельзя.

— Добро пожаловать на борт, — после всех проверок первой из уже полумертвого шаттла на борт «Энергии» перебралась Марша Айвинс. Единственная девушка в американском экипаже была тем человеком, который постоянно находился в боевой готовности и отдыхал меньше всех. Никакого сексизма, просто женский организм тратит на жизнедеятельность меньше воздуха, а там даже такие граммы кислорода учитывались. Ну и теперь она, будучи самой легкой, проложила дорогу остальным.

— Спасибо, вы себе даже не представляете, как мы рады вас видеть.

— Надеюсь, никогда мне этого и не доведется, — включил всю возможную галантность Джанибеков, демонстрируя американке отсек, где ей предстоит просидеть ближайшие двое суток. Как минимум.

Тут нужно понимать, что стандартные корабли «Союз» предполагают только три места для космонавтов на борту и никаких «откидных» кресел там не предусмотрено. Советским инженерам пришлось совершить невозможное и на базе транспортного отсека «Энергии» и макета КК «Заря» — ну ладно, не макета, а варианта подготовленного для сбросовых испытаний, так что фактически это уже был готовый корабль, просто непроверенный на практике — всего за двадцать дней создать пространство, в котором семь человек будут способны переждать двое суток, пока корабль меняет орбиту и летит к «Миру». Никаких удобств, никаких роскошеств. Предполагалось, что американцы даже из скафандров своих вылезать не будут на всякий случай. Туалет? Слишком большая роскошь — только подача кислорода, поглощение углекислоты и поддержание приемлемой температуры. Адские условия, если честно, но, как говорится, выбирать в данном случае не приходилось.

Переход экипажа с американского борта на советский произошел в штатном режиме. Пришлось, конечно, понервничать, у большей части американского экипажа опыта выхода в открытый космос не было, но в целом…

— Расстыковка. Даю импульс на отход, — маневровые двигатели выплюнули в пространство струи газа, и «Энергия» медленно начала отчаливать от американского космического самолета. — Десять сантиметров. Двадцать…

Еще спустя два часа прошла команда на включение «маршевых» двигателей, и кружащийся на орбите Земли аппарат начал выполнение самого сложного трюка: трансфера с орбиты 31 на орбиту 51, на которой вращалась станция «Мир».

— Всё, товарищи, теперь отдыхать, ближайшие тридцать восемь часов от нас ничего не зависит, — советский экипаж хоть и летел в более комфортных условиях, но до уровня прогулочной яхты тут тоже было далеко. Изначально никто не планировал обитание в тесном модуле в течение четырех суток, к началу 1990-х на то, чтобы состыковаться с «Миром», у советских кораблей обычно уходило всего несколько витков — часов пять-семь — и именно на это время и были заточены все системы. — Что там у американцев?

— Температура у них растет, система охлаждения не справляется, — с едва заметной тревогой отозвался бортинженер Волков.

— Включи вентиляторы на полную.

— Уже. Не особо помогает. 27 градусов.

— Ничего, зато не замерзнут… — Хмыкнул Джанибеков, скрывая за немудреной шуткой очевидную обеспокоенность. Времени на нормальную проверку всех систем жизнеобеспечения там внизу просто не было, так что было бы даже странно, если бы ничего не пошло «не так». Впрочем, и здесь повезло — температура в транспортном отсеке в итоге стабилизировалась на отметке в 31 градус. Жарко, некомфортно, но опять же — не смертельно.

Сказать, что там на земле в течение следующих двух суток никто не спал, — не сказать ничего. По всем каналам на обоих берегах Атлантики ежечасно давали сводки о состоянии дел на орбите. Подобного единения, наверное, человечество не знало очень давно. Пару раз космонавты выходили на связь сами и давали короткие комментарии, что, мол, всё хорошо, летим.

К исходу 9 февраля «Энергия» наконец завершила маневр и вышла со станцией «Мир» на «параллельные курсы».

— Вижу станцию. Расстояние пять километров. Начинаю сближение, — Джанибеков вновь взял управление на себя, пальцы в перчатках легли на рычаги и принялись короткими отточенными движениями вносить коррективы в траекторию полета. Автоматика «Энергии», несмотря на четыре года полетов ракеты, была сырой, никто на подобные маневры не закладывался, поэтому основной упор приходилось делать на опыт и чутье опытного космонавта из плоти и крови.

Тем не менее стыковка прошла как по нотам: лёгкий толчок, захват, герметизация. Люк открылся, с той стороны «гостей» уже встречали. На «Мире» в этот момент было пятеро «постояльцев»: четыре советских космонавта и китаец, запущенный по программе «Интеркосмоса». Космонавтов приветствовали радостными криками, однако все торжественные мероприятия были отложены. Сначала нужно было вытащить американцев из «консервной» банки, прямого перехода там сделать просто не успели, поэтому им пришлось снова перелетать на станцию через открытый космос. Учитывая все обстоятельства, кое-кого пришлось просто буксировать вручную, сил у людей уже просто не было.

И только после того как астронавты оказались внутри станции — сразу четырнадцать человек в космосе, рекорд, такого еще ни разу не было, — все дружно выдохнули. Да, еще предстояло много работы, и приводить людей в порядок нужно было как физически, так и психологически, и спускать тоже отдельными партиями по три человека — та еще морока. Достаточно сказать, что последний американец из состава экипажа «Колумбии» покинул «Мир» только уже в 1991 году, проведя в космосе больше года вместо изначально запланированных двадцати дней, — но всё это уже были чисто технические задачи. Главное — они сделали невозможное и спасли тех людей, которых мысленно уже успели похоронить.

— В общем, с нами всё в поря-ядке, — картинка трансляции с околоземной орбиты качеством не отличалась, изображение то и дело дергалось и немного подвисало, но в целом это вообще не портило общее впечатление от исторического события. Астронавты немного привели себя в порядок, отдохнули, отоспались, отъелись, посетили столь вожделенный «нормальный» космический туалет и на следующий день после окончания спасательной миссии наконец оказались готовы предстать перед всем миром. — Ждем возможности наконец вернуться домой. Видимо, это растянется тоже надолго, но в целом на «Мире» отличные условия, тут придется потесниться, но все же это гораздо лучше чем сидеть двадцать дней в шаттле.

Тем более что двое советских и один американский космонавт уже на следующий день собирались отчалить на имеющемся спускаемом аппарате.

— Спасибо нашим советским друзьям за спасение. Спасибо всем, кто участвовал в подготовке миссии, мы до конца верили, что нас не оставят умирать в космосе…

Цукерберг клацнул пультом и выключил ящик. Подхватил бокал виски и отсалютовал самому себе в отражение стекла телевизора. Сложившаяся ситуация была использована на все сто процентов, и теперь рейтинг одобрения сотрудничества с СССР в США достиг, вероятно, максимальной отметки со времен Второй мировой. И не важно, что полет сверхтяжелой «Энергии» Вашингтон обязался оплатить до последнего рубля, по предварительной калькуляции вся миссия спасения встала Америке в 450 миллионов долларов. Что, кстати, никого на Капитолийских холмах особо не смутило, ведь запуск шаттла в эти годы стоил не сильно дешевле — 350–400 миллионов. Не удивительно, что советы, едва выйдя на рынок коммерческих пусков, тут же начали выдавливать конкурентов: один полет «Союза» стоил в 20 — а если брать «Прогресс», то и в 30 — раз меньше. Конечно, при пересчете на килограмм разница была не столь существенная, но как часто коммерческим заказчикам нужно выводить на орбиту что-то размером с дом? Не часто.

— Посмотрим, как наши конгрессмены теперь после всего этого попробуют провалить закон об отмене поправки Джексона-Вэника. Тем более в год промежуточных выборов… — Марк самодовольно усмехнулся и уже представил, куда вложит обещанный лично ему миллиард долларов за проталкивание данной инициативы. Русский агент не был идейным коммунистом до мозга костей, зато очень любил личную выгоду. Работа с коммунистами была, конечно, опасной, но всего за какие-то пять лет он получил такую власть, о которой никогда и не мечтал. Ну и деньги, конечно: небольшая комиссия со всех проходящих через него финансовых потоков. Там кусочек, тут кусочек. Плюс отдельные премии за выполнение конкретных задач, и вот как раз за отмену дискриминирующего закона Цукербергу обещали ОЧЕНЬ солидную премию.

Целый год он — вместе с президентом, но Дукакис в этом деле участвовал вынужденно — думал, как протащить нормативно-правовой акт через парламент и… Короче говоря, тот случай, когда если бы авария на «Колумбии» не случилась, её бы стоило выдумать.