24 ноября 1990 года; Ленинград, СССР

THE WASHINGTON POST: Проблемы с сепаратизмом на наших северных границах

Тысячи людей вышли на улицы Монреаля в конце уходящего года, приняв участие в масштабном митинге в поддержку права Квебека на самоопределение. Демонстрация, прошедшая под флагами с лилией и лозунгами о признании квебекской идентичности, стала одним из самых заметных проявлений нарастающего кризиса внутри канадской федерации.

Корни этого кризиса уходят в 1982 год, когда при премьер-министре Пьер Трюдо была принята новая Конституция Канады. Квебек отказался ее признать, что с тех пор остается символом его отчуждения от федерального центра. Для многих франко-канадцев это означало, что их голос был фактически исключен из процесса определения будущего страны.

Попытку исправить ситуацию предпринял бывший премьер-министр Брайан Малруни, который инициировал переговоры о новом конституционном соглашении с признанием особого статуса Квебека. Однако поражение его Прогрессивно-консервативной партии и приход к власти либералов во главе с Джон Тернер фактически поставили крест на этих усилиях.

Сегодня многие квебекцы говорят о чувстве обмана и унижения. Главный тезис, звучавший на митинге, — Квебеку отказывают даже в праве на отдельную самоидентификацию в рамках канадского государства.

На этом фоне, по имеющимся сведениям, уже начался процесс формирования новой политической силы — так называемого «квебекского блока», который должен объединить различные движения, выступающие от имени франкоязычного населения страны. Учитывая, что в Квебеке проживает примерно каждый четвертый-пятый гражданин Канады, такая партия может получить значительный вес даже на федеральном уровне.

Особую обеспокоенность в Оттаве вызывает фигура возможного лидера этого движения — Люсьен Бушар. Известный своими сепаратистскими взглядами, он открыто заявляет о своей цели добиться независимости Квебека.

Рост сепаратистских настроений подпитывается не только конституционными спорами, но и последними внешнеэкономическими неудачами. Провал проекта создания североамериканской зоны свободной торговли усилил ощущение в Квебеке, что федеральное правительство в Оттаве не способно и не стремится к компромиссам. Либералы, по мнению критиков, заняли скорее оборонительно-консервативную позицию как во внутренней, так и во внешней политике, что лишь усиливает недоверие.

Для многих жителей провинции это становится очередным сигналом: договориться с центральной властью на взаимоприемлемых условиях становится все менее вероятно.

Канада завершает 1990 год в состоянии нарастающего внутреннего напряжения, где вопрос о будущем Квебека постепенно превращается из политической дискуссии в фундаментальную проблему существования страны как единого государства.

— Ну что там?

— Да как обычно. Мужик этот толстый из шестой палаты пошел курить в туалет, ну его и прихватило по дороге. Сорок лет человеку, а ума так и не нажил. Пришлось помогать.

— Бардак. Курить, между прочим, в больнице запрещено.

— Вот завтра дежурному врачу и сообщишь, как полагается. Чай есть?

— Есть, в шкафу посмотри, — Маша махнула рукой в сторону шкафчика. — Печенье бери. Пока время свободное есть.

— Спасибо, — по сравнению с уже «опытной» двадцатидвухлетней медсестрой, которая при этом являлась студенткой пятого курса первого Ленинградского меда, приехавшая из Таджикской ССР восемнадцатилетняя Сафия выглядела совсем девочкой. Откуда именно ее вытащил военкомат, призвав на альтернативную гражданскую службу и отправив в Ленинград, Маша даже не интересовалась, но попервой девушка выглядела совсем дикой. Впрочем, видя благоприятное к себе отношение, она быстро освоилась и влилась в коллектив. Благо таких вот «мобилизованных» санитарок в больнице было сразу несколько человек. — Как подготовка к свадьбе?

— Нервно, — хмыкнула Маша. И пояснила: — Да какая там особо свадьба-то. Так распишемся, с друзьями посидим, да и всё. Времени нет, да и денег тоже. Мы на Кубу хотим полететь, вот на это копим, а свадьба это…

Девушка только махнула рукой, как бы обозначая свою позицию по этому вопросу.

Сафия дождалась, когда закипит электрочайник, налила кипятка в чашку, взяла с полки пачку печенья и подсела к старшей девушке за стол. Сестринская в городской больнице была обставлена не слишком «богато», но всё, что нужно для отдыха на смене, вполне присутствовало.

— Да… А у нас свадьбы закатывают… Если всё село не пригласили — позор. Люди в долг берут, потом годами отдают, только чтобы не стыдно было.

— Ну так и чего? Сама могла бы быстренько выскочить замуж, и не нужно было бы санитаркой отрабатывать. У нас вполне так девчонки проблему решают, кому всё это, — медсестра обвела рукой больницу вокруг, — не нужно.

Большинство девушек, призванных на службу по АГС, направлялись либо по медицинской, либо по педагогической части. Санитарками, помощниками учителей или нянечками в детские сады. Таким образом решалась нехватка кадров в тех сферах, где работа была сложной и не слишком высоко оплачиваемой.

— У нас тоже, — Сафия вздохнула и сделала глоток чая. — Предлагали. Чуть ли не силой тащили. Ты себе даже не представляешь, как мать ругалась, отец… Сказал, что или замуж, или чтобы я не возвращалась. Но выйти замуж сразу после школы, начать рожать детей… Это же на одном не остановишься, и что тогда — вся жизнь одно и то же: пеленки, готовка-стирка, мужу угоди, его родителям — тоже. Я в какой-то момент подумала и решила, что отработать год-другой санитаркой — это в общем-то не так и страшно. Тем более что жилье дают, зарплату платят, город опять же большой попался по распределению — повезло.

Сафия, конечно, не знала, что дело тут не в везении, а девушек из самых дальних районов Средней Азии специально направляли в большие города запада страны на «социализацию». Это было частью масштабной программы по снижению демографического давления регионов на центр страны. Одновременно в центральной и западной части Союза призыв девушек на срочную службу — угроза его в первую очередь — стала мощным стимулом для повышения рождаемости. Если ты в любом случае потеряешь эти два года жизни, то лучше уж родить ребенка и в итоге выйти из «ситуации» с прибытком, благо в стране имелось немало других и положительных стимулов к этому делу.

— Ну ничего, не переживай, отработаешь свои два года, потом, если захочешь, в медицинское училище поступишь, говорят, туда девочек с опытом хорошо берут. Комнату уже постоянную получишь или даже квартиру. И не нужно будет возвращаться.

— А я не переживаю. Даже сейчас в общаге лучше, чем дома, да и не так уж сильно нас ограничивают. Одно слово, что служба, а по сути — та же работа.

АГС по сравнению с обычной срочной службой имела немало преимуществ. Это по сути была та же работа, просто место сменить ты не мог и получал за нее минимальную заработную плату. Впрочем, многое зависело от места, куда тебя распределят: одно дело два года нянечкой отработать в садике, где самое неприятное — грязные горшки мыть, другое — на стройку попасть и реально вкалывать два года на жаре и морозе. С другой стороны, на «альтернативщиков» распространялись все нормы трудового законодательства СССР, и больше тех самых сорока часов в неделю тебя вроде как заставить работать всё равно не могли. А после работы вполне можно было жить нормальной жизнью, развлекаться, в кино или там на танцы хоть. Если конечно не законопатят тебя в такую дыру, где до цивилизации на собаках нужно добираться. Но тут уж как повезет: Советский Союз — страна большая, кто-нибудь и в дальних пердях должен работу делать. Ну и в случае с армией тоже нет никакой гарантии, что ты в ГДР поедешь европейские достопримечательности осматривать, а не на Чукотку местных медведей гонять.

Минусом тут был срок — АГС длилась два года вместо полутора у военной службы, но даже здесь девушки имели преимущество. Если девушка отслужит минимум половину срока службы, а потом забеременеет, то второй раз ее уже призывать не будут. Этой лазейкой многие, не сумевшие «откосить превентивно», тоже активно пользовались, поднимая уровень рождаемости по стране.

Если же смотреть на уровень рождаемости в СССР глобально, то там будут заметны сразу несколько важных тенденций. Во второй половине 1980-х после пика в 1986 году случилась некоторая просадка по количеству рожденных в стране детей. Объяснялась она максимально просто — первой послевоенной просадкой по количеству рожденных детей в 1966–1969 годах: предыдущая массовая волна девушек подошла к детородному возрасту в первой половине 1980-х, и потом ситуация должна была пойти на улучшение уже во второй половине 1990-х. Если проводить экстраполяцию — пик рождаемости прошлого поколения пришелся на 1960 год, и за ним следовало десять лет ухудшения по данному параметру, в рост количество рождений пошло только к 1970-му году, — то начала роста можно было ждать где-то в 1996-м. Примерно.

Тем не менее все принятые государством меры, включая призыв — угрозу призыва в первую очередь, конечно, — на военную службу, дали резкий взрыв рождаемости здесь и сейчас. Так, в 1986 году во всем СССР было рождено 5611 тысяч детей, в 1988 — 5409, а в 1989 — 5489. То есть убоявшиеся того, что их могут «забрить» на службу девушки только за один год выдали чуть ли не 900 тысяч «лишних» детей.

Конечно, во многом это был просто «перенос» рождений. То есть эти девушки и так бы родили, только позже, — об этом же говорила и статистика по возрасту рожениц, который в моменте обвалился сразу на полтора года, что, конечно, выглядело серьезной статистической аномалией, — и часто на общее количество рожденных детей подобные меры влияют слабо. С другой стороны, человек — не робот, его поведение гораздо сложнее: кто-то, родив ребенка раньше изначальных планов, решит, что больше он такого не хочет, а кто-то и наоборот — полюбит это дело и втянется.

— Чаевничаете? — В сестринскую вошла дежурный врач. — Это дело. Сафия, там в одиннадцатой палате женщину вырвало, сходи убери.

— Да, Инна Васильевна, — пискнула «мобилизованная» и убежала выполнять распоряжение.

— Как вам первое ночное дежурство? После декрета тяжело в работу втягиваться? — Маша, у которой дело шло к свадьбе, уже тоже подумывала о ребенке, но боялась, что вынужденный перерыв плохо скажется на карьере. Поэтому пример старшего товарища был ей максимально интересен.

— Ты знаешь… С огромным удовольствием на работу вышла. После двух месяцев пеленок-криков и прочих круглосуточных радостей больница кажется тихим и спокойным местом.

— Ну да, у вас же двойня… Это, наверное, вообще… Когда переезжать собираетесь?

То, что родившей только недавно врачихе уже выделили квартиру — трешку, всё как полагается, повезло что дети были разнополыми, — знало всё отделение. Дело было в общем-то не столь уникальным, но вот то, что молодой — ну как молодой, родителям уже за 30 было, так что не такой уж и молодой — семье дали большую трешку на 90 квадратов в доме новой, уже «горбачевской», то есть улучшенной планировки, — это было большой удачей.

Тут вообще складывалась парадоксальная ситуация. Несмотря на то, что каждый год статистические органы Союза рапортовали об увеличении количества введенных в оборот квадратных метров жилья, фактически очередь на его получение не уменьшалась. То есть как в 1975 году среднее время ожидания улучшения жилищных условий было 5–6 лет, так эта цифра за 15 лет практически не поменялась. Статистика показывала, что если в 1980–1985 годах ежегодно жилищные условия улучшали около 10 миллионов человек, то к 1990 году этот показатель дорос до 13 миллионов. То есть и здесь были подвижки не такие уж кардинальные.

А хитрость заключалась в размере возводимых квартир, которые за прошедшее десятилетие выросли кратно. Ушли в прошлое времена хрущевок с кухнями на 5 квадратных метров, проходными комнатами, совмещенными санузлами… Исходя из политики повышения количества многодетных семей, стали гораздо больше строить просторных по площади многокомнатных квартир. Четыре и даже пять комнат перестали быть какой-то совсем уж экзотикой.

Получается, что ждать «обновку» приходилось по времени столько же, но вот шанс получить квартиру площадью «с запасом» сильно увеличился. Если же обратиться опять же к статистике то она показывала достижение показателя в 16,5 квадратных метра на человека в СССР, что опять же сильно меньше чем у других развитых стран, но если вспомнить что из войны в 1945 году страна вышла с показателем меньше 5 метров на человека, то… А ведь еще и качество этих метров нужно учитывать, не так много людей сейчас хотели бы жить в тех бараках.

— В конце месяца, наверное, — женщина подошла к окну и выглянула наружу. Там, подсвеченный желтоватыми уличными фонарями, шел снег. Выглядело это достаточно нарядно, вызывая какое-то детское желание выйти наружу и поиграть в снежки. — Нужно кое-что доделать по ремонту, а потом постараемся как можно быстрее. Растягивать этот процесс уж точно никто не хочет.

— А правда, что в этот дом только медиков заселяют?

— Не знаю, нет, вроде бы. Это в прошлый раз так получилось, когда наше общежитие расселяли, там — да…

Общежитие, о котором говорила Инна Васильевна, относилось ранее ведомственно к горбольнице, и там обитали всякие молодые специалисты и приезжие, которые еще не получили собственного обиталища. Потом в 1989 году всем его жителям — повезло, шептались те, мимо кого эта «халява» пролетела — дали квартиры, а в освободившиеся площади заселили городских «мобилизованных». Как раз санитарка Сафия жила в этом общежитии как месте, куда ее определил военкомат.

— Понятно…

— Как подготовка к экзаменам? — Вообще-то у врачей имелась своя отдельная ординаторская, но как-то так сложилась традиция, что когда в ночную выходила преимущественно женская смена, большую часть времени все «тусили» в сестринской. Вот и сейчас Инна Васильевна по-свойски налила себе чая, достала из кармана халата принесенную с собой шоколадку и подсела за стол к молодой «коллеге».

— Учу, — Маша демонстративно достала из сумки справочник по инфекционным болезням и хлопнула им по столу. — Достало уже всё, в глазах двоится от названий болезней.

— Это нормально, — хмыкнула уже опытная врач. — А со специализацией определилась? Пора бы уже, чем раньше определишься, тем проще будет.

— Не знаю… На гинекологию думала пойти.

— Тоже дело, руки всегда в тепле, — отпустила дежурную шутку женщина. — А мне вот предложили в Ужгород съездить. Практику пройти по западным методикам на новом оборудовании. Вот теперь сижу и думаю…

— Надо соглашаться! Это же такая возможность! — Об открытом на самом западе СССР медцентре, который был изначально запланирован для работы с иностранцами в медицинской среде Союза, едва ли не легенды ходили. И это при том, что он еще и работать-то в полную силу фактически не начал.

По слухам, там должно было быть самое новое оборудование, много приглашенных из-за границы специалистов, которые поначалу будут консультировать советских коллег по поводу западных стандартов оказания медицинских услуг и вообще. Это же Закарпатье, оттуда можно буквально на выходных летать в Европу. Хочешь в Берлин, хочешь — в Прагу, хочешь — в Белград. Самые дешевые билеты на авиарейсы из Ужгородского пересадочного узла! Да и зарплата должна быть в таком случае побольше, ибо всем известно, что тем, кто работает с иностранцами в Союзе, платят хорошо.

— Ну да, и куда я с двумя детьми поеду? Английский опять же придется учить заново фактически, а я его с последнего экзамена считай ни разу и не использовала. Хотя, конечно, да — оклад там приятный, и для карьеры это будет полезно. Говорят, что нас будут там учить «правильному отношению к пациентам», а потом его мы будем внедрять уже в советских больницах.

— Ой, да задолбали уже с этим делом, — махнула рукой девушка. — Поветрие какое-то пошло, нам даже в институте дополнительный курс поставили по повышению качества взаимодействия с пациентом. Хотя казалось бы, на пятом курсе куда уже, и так расписание забито.

— Говорят, — врачиха откусила кусочек шоколадки и запила его чаем, — ходят такие слухи, что жена кого-то из наших шишек, как бы не самого! Будучи в гостях у родни, пошла к врачу. Прихватило ее что-то по гинекологии, и вот она в местную поликлинику и пошла вместо своей ведомственной. И там ей в общем нахамили, и прям когда она без трусов на кресле сидела, кто-то в кабинет зашел, и врач якобы вместо того, чтобы выгнать этого человека, там еще что-то с ним обсуждал…

— Ну и что? — Не впечатлилась молодая медсестра, у которой к пятому курсу меда понятие физиологического стыда уже тоже успело атрофироваться. — Кому там что интересно?

— Говорят, что потом самому министру разнос устраивали чуть ли не на Политбюро. Что, мол, медики в Союзе черствые и бездушные и не умеют вообще с пациентами взаимодействовать.

— Чего это мы бездушные? Мы очень даже душевные, — возмутилась молодая медсестра. — Наших пациентов терпеть и лечить — это надо быть очень душевным человеком. Ну да, приходится иногда матом объяснять, так это же не потому что мы такие, какой контингент, такой и разговор. С нормальными людьми и мы нормально.

— Вот. Но факт в том, что теперь всех гонять будут. Чтобы, значит, вежливо разговаривали и манипуляции все проводили с осторожностью, больно чтобы там не сделать случайно. Ходят слухи, что даже всеобщую переаттестацию под это дело готовят.

— Да уж…

— Ладно, — женщина бросила взгляд на небольшие изящные женские часики, выглядывающие из-под рукава халата. — Заканчиваем сплетничать, время обхода. Пойдем, посмотрим, как наши дорогие пациенты себя чувствуют…