Популярность Людовика XII среди подданных, восстановленная в течение года после аннулирования его брака, возможно, укрепила его способность управлять Францией и помогла пережить трудные первые годы царствования. Однако это едва ли было главным атрибутом эффективного правления — как наглядно продемонстрировал в своё время Людовик XI. В эпоху Людовика XII королевская власть опиралась на три столпа — христианство, римское право и феодализм — как на теоретическую базу и политическую практику. Это породило значительную путаницу и противоречия в понимании концепции королевской власти: как её описывали авторы того периода, так и в самой практике управления.

Ни один французский автор той эпохи не мог игнорировать сильные религиозные мотивы современной ему королевской власти. Она исходила от Бога, ответственным перед которым был один король. В Судный день король должен был отчитаться не только за свои собственные грехи, но и за своё управление королевством и народом. Французский король, избранный для правления Вечным Законодателем, хранил законы королевства "в своей груди". Сторонников абсолютизма или тех кто поддерживал королевскую деспотию опиравшуюся на римское право, в конце XV века было немного; но даже те, кто не был в этом смысле абсолютистом, одобряли концепцию: "Что угодно королю, то имеет силу закона!". Хотя они не истолковывали её как основу для утверждения деспотизма. По их мнению король имел неоспоримое право издавать законы, но эти законы, чтобы стать легитимными, должны были служить благу королевства. Королю по определению не могло нравиться издавать дурные законы. По мнению Клода де Сейсселя, ведущего французского писателя-политика и члена правительства Людовика XII, хороший король соотносит свои устремления с религией, справедливостью и политикой. Под последним термином Сейссель подразумевал законы и эдикты, изданные предыдущими королями для надлежащего управления королевством и укрепления королевской власти. Король, подчинявшийся существующим законам и традициям, был гораздо более достоин похвалы, чем тот, кто пытался чинить произвол[260].

Вполне возможно, что Сейссель так высоко ценил и явно идеализировал Людовика XII, потому что король редко использовал фразу "Ибо таково наше желание!", которой короли обычно обосновывали принятие непопулярного или произвольного решения[261]. Сейссель также отмечал, что французская монархия "обладает некоторыми чертами аристократизма". Под этим термином он подразумевал необходимость советоваться с "лучшей и более здравомыслящей частью" народа, и хотя Людовик лишь однажды созвал сословную ассамблею, возможно, заслуживающую названия Генеральные Штаты, тем не менее он провел множество заседаний провинциальных и местных собраний. Таким образом можно считать, что в эпоху Возрождения консультации монархии с подданными при Людовике XII достигли своего пика.

Аристократизм также подразумевал присутствие в государстве элитной группы людей, обладающих особыми привилегиями и влиянием. Сейссель полностью признавал существование во Франции такой группы людей и объяснял их привилегии тем, что предки дворян рисковали жизнью и здоровьем, защищая короля и королевство, как впрочем, поступит и нынешнее поколение, когда его призовёт король. Будучи сюзереном иерархии феодальных вассалов, монарх был "первым аристократом". В 1468 году число мужчин, которые должны были откликнуться на королевский призыв к службе в кавалерии, что в феодальной системе являлось сущностью дворянского статуса, оценивалось примерно в 20.000[262]. Используя наиболее распространенный в демографии множитель (три члена семьи на каждого военнообязанного), кажется правдоподобным, что общее число дворян, составляло около 80.000 человек, плюс несколько тысяч посвятивших себя Церкви.

Тесная связь между дворянским статусом и владением землёй в эпоху Людовика оставалась в значительной степени неизменной, хотя монархия признавала возможность приобретения сеньории (земли, законно принадлежащей дворянину) недворянином с уплатой специального налога, называвшегося франк-фьефом (franc-fief). Это являлось компенсацией короле за потерю человека обязанного ей военной службой, поскольку сеньория переходила в руки того, кто делать это был не обязан, хотя многие из этих новых дворяне, добровольно шли служить в армию. В конце XV века то, что ранее представляло собой практику ограниченного аноблирования простолюдинов, в основном с целью пополнения постоянно уменьшавшегося дворянского сословия, было дополнено королевскими налоговыми механизмами, предоставляющими дворянский статус за выплату денег. Одним из таких механизмов был дворянский патент (lettre d'anoblissement). Обычно он выдавался за весьма значительную сумму, хотя иногда король предоставлял его за выдающиеся военные заслуги. Нет сомнения в том, что старая родовая знать, также называемая "дворянством шпаги", в основном негодовала по поводу появления новых дворян. Однако, несмотря на нежелание признавать равными себе аноблированых простолюдинов, они были готовы мириться с тем, что король имеет право возводить в дворянство людей посредством уплаты ими франк-фьефа или приобретения патента. Но гораздо большее негодование у старого дворянства вызывала практика аноблирования королевских чиновников служивших в судебной и налоговой системах. До конца XV века большинство королевских служащих происходили из дворянства, поэтому концепция службы королю в качестве чиновника не вызывала особых возражений. С резким изменением социального происхождения чиновников и всплеском, после 1500 года, практики продажи королевских должностей, старая знать увидела, что её интересы стали серьёзно ущемляться. Признание "дворянством шпаги" равным себе чиновничество или  "дворянство мантии" (noblesse de robe) заняло гораздо больше времени. Юриспруденция не считалась делом достойным дворянина, и, возможно, именно поэтому аноблирование занимавших высокие должности юристов, выходцев из буржуазии, вызвало в XVI веке столь сильное негодование у "дворянства шпаги".

В царствование Людовика XII ряд разбогатевших представителей высшей буржуазии вошли в дворянство, купив государственные должности и сеньории, но им было трудно сравниться по доходам с самыми знатными представителями старого дворянства. Так, Луи де Ла-Тремуй, чьи многочисленные владения были сосредоточены в западной и центральной Франции, в период с 1486 по 1509 год, имел с них доход в среднем 27.600 ливров в год[263]. Но расходы знати были столь же высоки, как и их доходы, если не выше. Каждый знатный дворянин, если он мог себе это позволить, имел свиту из своих вассалов-дворян, двор и штат чиновников для сбора доходов. Человек не считался дворянином, если он регулярно не выезжал на охоту и не участвовал в войне. Охотничьи собаки и ястребы, лошади, конюхи, оружие и доспехи были дорогостоящими потребностями. Однажды Людовик XII сказал, что большинство дворян его королевства разорились из-за своих собак и лошадей[264]. Расходы на приобретение роскошных вещей, приданое для дочерей, пышные свадьбы и похороны, соответствующие статусу семьи, истощали ресурсы знати. Завещания с выделением больших сумм на мессы за упокой души и милостыню бедным, как способ искупления грехов, часто ввергали многие дворянские семьи в долги. Однако главным элементом концепции дворянства была публичная демонстрация щедрости: раздача денег беднякам (но не в больших количествах), дары Церкви и родственникам, но особенно людям из своей свиты. Считалось, что скупость была характерной чертой простолюдина, что и послужило поводом для большинства оскорблений в адрес Людовика XII, когда дворяне назвали его "королем-простолюдином" за то, что он по отношению к ним не был щедр. Не только от короля, бывшего самым богатым источником подарков и пенсий, но и от каждого знатного дворянина ожидалась щедрость по отношению к тем, кто находился на более низкой ступени в феодальной иерархии. При дворах короля и наиболее знатных дворян существовали должности, обеспечивавшие низшим дворянам жалование и возможность для взяточничества, хотя число выходцев из буржуазии закрепившихся на таких должностях к 1500 году было намного выше, чем столетием ранее.

Наиболее ценной формой щедрости была королевская пенсия, часто составлявшая очень существенную сумму. Например, Людовик XII предоставил Луи де Ла Тремую пенсию в размере 10.000 ливров, а принцы крови и члены королевской семьи получали из королевской казны ещё больше. В пенсионные списки также входили дворяне, получавшие всего 100 ливров. Общая сумма королевских пенсий при Людовике достигала 500.000 ливров  в год и более, за исключением нескольких лет, когда она упала ниже половины этой суммы.  Высокий пост в королевской администрации, помимо солидного жалования, почти всегда сопровождала большая пенсия. Например, тот же Ла Тремуй получал 4.000 ливров в качестве губернатора Бургундии, а как губернатор Лангедока — 12.000 ливров. Король также часто раздавал подарки в золоте или в виде доходов от определенных пошлин или налогов. Так, например, в 1501 году Людовик передал ежегодный доход от конфискованных земель Ферри де Майи, видному дворянину из Пикардии[265]. Но в целом, Людовик XII в этом плане был менее щедр, чем большинство других королей той эпохи.

Дворяне, получавшие такие суммы от короля, в свою очередь распределяли большую часть полученных денег между своими вассалами. Для этой системы покровительства, которую английские историки часто называют бастардным феодализмом, французские историки предпочитают термин клиентелизм. По состоянию на 1498 год во Франции в значительной степени сохранялся традиционный феодализм с его отношениями сеньор-вассал, даже если феодальные связи были слабее, чем в прошлом, но в то же время быстро распространялся и клиентелизм, хотя для королевства это не было новшеством. Выдающийся американский историк Дж. Рассел Мейджор утверждал, что по мере до ослабления связей, основанных на верности вассала своему сеньору, клиентелизм распросранялся как средство восстановления взаимоотношений между более и менее знатными дворянами[266]. Семейные узы и родство, как средство объединения дворян общими целями и интересами, также не исчезли. В результате, между дворянами возникла запутанная сеть взаимоотношений, в которой было крайне трудно разобраться, поскольку один и тот же дворянин мог быть вассалом одного аристократа, выступать в качестве клиента другого и иметь семейные связи с третьим.

Отношения покровитель-клиент возникали, когда кто-то, занимающий более низкое положение в аристократической иерархии, соглашался, часто давая клятву, служить кому-то более высокостоящему. Клиент мог рассчитывать как на военную, так и на юридическую защиту, даже от королевского двора, если покровитель занимал достаточно высокое положение. Клиент получал от своего покровителя подарки, пенсии и часто жалование за занимаемую должность, средства на оплату которых могли поступать либо из собственных доходов покровителя, либо из королевской казны. Доступ к королевской щедрости в интересах своих клиентов для знатных дворян был ключевым показателем влияния. Очень наглядный пример этой практики можно найти во времена правления Карла VIII. В 1484 году король передал должность капитана замка Шинон Пьеру де Божё, который, в свою очередь, передал её своему камергеру со всеми правами, привилегиями, доходами и жалованием, относящимися к этой должности[267]. За это Пьер рассчитывал получить от последнего верность и службу. Клиент, назначенный покровителем на должность в королевской администрации, должен был при её исполнении всячески защищать интересы покровителя. Для большинства клиентов основной формой службы была военная. Каждый видный дворянин имел свою свиту, одетую в ливреи цветов своего покровителя и повсюду его сопровождавшую. Когда покровитель по призыву короля отправлялся на войну, он брал с собой своих клиентов и вассалов. Большая часть воинов на королевской службе были прежде всего клиентами великих аристократов. Когда кто-либо из знатных дворян поднимал восстание, как это сделал сам Людовик, ожидалось, что его клиенты и вассалы присоединятся к своему сеньору-покровителю и поддержат мятеж, лишив короля возможности использовать эти людские ресурсы.

Зачастую мятежными аристократами становились королевские губернаторы крупных провинций. За очень немногими исключениями, губернаторами провинций во время царствования Людовика XII были принцы крови и представители высшего дворянства и королю крупно повезло, что никто из них не попытался учинить мятеж. Поскольку должности губернаторов в основном создавались для командования пограничными войсками, в 1498 году они существовали в девяти пограничных провинциях и Иль-де-Франс, единственной внутренней провинции, имевшей губернатора, возможно, из-за важности Парижа. Внутренние провинции долгое время в основном были апанажами принцев крови и не имели назначенных губернаторов. После  восшествия Людовика на престол герцогство Орлеанское вернулось под власть короны и только Бурбонне и Овернь имели статус апанажа. Но после их возвращения в королевский домен не было предпринято никаких шагов для назначения в эти провинции губернаторов. До Людовика XII  должности губернаторов часто оставались вакантными в течение длительных периодов времени. Но начиная с 1504 года, губернаторы назначались почти непрерывно до 1789 года[268]. Губернаторы получали жалование до 12.000 ливров в год и как дополнение пенсию из казны. Они часто получали дополнительную надбавку за исполнение обязанностей при дворе или, что более часто случалось, в армии. Как правило, губернаторами были капитаны рот жандармов, поэтому они редко бывали в своих провинциях. Вместо них в провинциях текущими делами занимались их лейтенанты (заместители), также назначаемые королем. Эти дела в основном касались набора в армию, поддержания в надлежащем виде укреплений и быстрого реагирования на любое вторжение. В частности, на Юге губернаторы обладали широкими полномочиями по управлению учреждениями королевской администрации своих провинций, за исключением парламентов.

Отправление королевского правосудия в провинциях находилось в руках должностных лиц, называемых бальи на севере и сенешали на юге. Эти должности были созданы в период расцвета феодализма, чтобы обеспечить определенное присутствие королевской власти среди местных землевладельцев. Их занимали местные дворяне, часто служившие и военными капитанами. В прошлом их обязанности были очень широкими и охватывали практически все аспекты управления, от сбора налогов до отправления правосудия. По состоянию на 1515 год в королевстве насчитывалось около 100 бальяжей и сенешальств и их число продолжало расти. В свою очередь, эти административные округа состояли из более мелкие подразделений, должностные лица которых отвечали за управление на местном уровне, особенно за правосудие. Во времена Людовика XII количество таких королевских чиновников, не считая их подчинённых, могло доходить до 1.455 человек. Однако система сбора налогов была выведена из их ведения, и организована в параллельную структуру, которая будет рассмотрена ниже. Проблема отсутствия королевских чиновников в подвластных им округах была затронута Людовиком в ордонансе 1499 года. Причина этого явления крылась в том, что чиновники всё чаще совмещали свои обязанности с исполнением других должностей, число которых неуклонно росло[269].

Губернаторы по своей должности являлись членами Королевского Совета, но поскольку немногие из них регулярно на нём присутствовали, они обычно имели мало влияния на принимаемые королём решения, если только не участвовали в Совете по причинам, не связанным с их губернаторскими обязанностями. Председательствующим в Королевском Совете во время отсутствия короля был канцлер, главный чиновник по вопросам правосудия и управления в королевстве. Канцлер хранил три королевские печати, включая Большую печать, предназначенную для скрепления всех королевских декретов, придавая им юридическую силу. Изображения на печатях, за исключением имени короля, от царствования к царствованию не менялись. Во время главных королевских процессий канцлер шествовал или ехал непосредственно перед королем, а Большую печать несли перед ним в специальном ларце. Как глава системы правосудия и член Парижского Парламента, он имел право носить такую же мантию как его президенты. Канцлер обладал властью осуждать и прощать преступников без консультации с королем, за исключением преступлений, связанных с государственной изменой и личностью короля. Он имел право отказать в утверждении эдикта, который считал неуместным, но король, выслушав его возражения, мог приказать ему это выполнить. Как глава королевской канцелярии, канцлер принимал непосредственное участие, зачастую основное, в составлении каждого королевского ордонанса и эдикта. Его влияние было первостепенным при назначении многочисленных королевских чиновников. Он официально выступал от имени короля перед Генеральными Штатами, в Парламенте и на церковных Соборах. Канцлер часто принимал вместо короля оммаж от крупных вассалов.

Канцлер, из-за его роли главы правосудия, почти всегда назначался из числа президентов Парламента. Его назначение было пожизненным, хотя подтверждение полномочий Людовиком канцлера Карла VIII, по-видимому, стало последним следованием этому принципу. Канцлер получал жалование 10.000 ливров в год, а также ещё 2.000 ливров на представительские расходы[270]. Пожизненное пребывание в должности давало ему большую независимость от монарха и позволяло оспаривать некоторые королевские декреты. Если его сопротивление слишком сильно задевало короля или если канцлер становился недееспособным, король мог передать большую часть его обязанностей хранителю печатей. По-видимому, Людовик XII так и поступил, когда канцлер Жан де Ганей из-за серьёзной болезни не смог выполнять свои обязанности. В 1512 году король назначил хранителем печатей епископа Парижа, Этьена де Поншера, и этот амбициозный и способный человек, по сути, определил будущее этой должности, помимо хранения королевских печатей, включив в её обязанности, такие как надзор за королевской канцелярией и назначение её персонала[271].

Людовик XII унаследовал от Карла VIII канцлера Ги де Рошфора, сменившего на этом посту своего брата Гийома (ум. в 1497 году). Оба брата были из числа талантливых бюрократов служивших при бургундском дворе, и в 1477 году перейдя на службу к французскому королю сделали прекрасную карьеру. Людовик подтвердил полномочия Ги де Рошфора в июне 1498 года[272]. Хотя Рошфор и обладал как канцлер широкими полномочиями, он, по-видимому, большого личного влияния на Людовика не имел. Двумя людьми, которые оказывали влияние на короля, были королевские секретари Флоримон Роберте и Этьен де Поншер. Знание Роберте итальянского, немецкого, испанского и, возможно, английского языков позволило ему сделать карьеру находясь на службе у Пьера Бурбонского. Затем он служил секретарем Карла VIII, а после восшествия на престол Людовика стал и его личным секретарем, подписывавшим большинство писем и декретов короля. В 1501 году Роберте стал казначеем Нормандии, заняв в фискальной системе высокую должность, не требовавшую его отсутствия при дворе. Он проводил с королем больше времени, чем, возможно, любой другой чиновник, но трудно указать на какие-либо конкретные примеры его влияния до смерти в 1510 году кардинала Жоржа д'Амбуаза. Этьен де Поншер в первые годы царствования Людовика был единственным относительно новым человеком во власти. Родившись в Туре, он изучал право и благодаря влиянию Людовика в 1484 году получил место в Парижском Парламенте. В 1498 году он стал королевским секретарем, а в 1503 году — епископом Парижа, что не отвлекало его от постоянного присутствия при дворе.

Но безусловно, самым влиятельным членом двора Людовика был кардинал Жорж д'Амбуаз, хотя он и не занимал никакой официальной должности. В конце августа 1498 года миланский агент сообщил, что кардинал "правит безраздельно", а в 1502 году венецианский посол в своём донесении писал, что д'Амбуаз заведует всеми делами короля. Пять лет спустя в докладе папского нунция во Франции о кардинале прямо говорилось: "Он и есть истинный король французов"[273]. Родившись в 1460 году в семье нормандского дворянина средней руки, д'Амбуаз был на два года старше Людовика. Они знали друг друга с юных лет, и поэтому в самом начале своей карьеры Жорж поступил на службу к орлеанистам, завоевав неизменное доверие и привязанность Людовика. Благодаря заслугам своего отца перед Людовиком XI Жорж в девятнадцать лет получил епископство Монтобана, к тому моменту будучи уже четыре года аббатом. В 1482 году он стал архиепископом Нарбона. Влияние Людовика как губернатора Нормандии сыграло важную роль в том, что д'Амбуаз в 1493 году стал архиепископом Руана. Руан, вероятно, был самой престижной и богатейшей епархией во Франции, обеспечивая своему архиепископу годовой доход в размере около 17.000 ливров. В 1503 году Жорж выделил Людовику XII на войну в Италии 20.000 ливров[274]. Его возведение в сан кардинала было одной из милостей, оказанной Александром VI Людовику вскоре после его восшествия на престол.

Хотя д'Амбуаз имел выгоду из распространенной в ту эпоху практики совмещения важной церковной должности с деятельностью придворного политика, он подал хороший пример, которому впрочем мало кто последовал, отказавшись от этого плюрализма. Его использование доходов Руанской кафедры также было образцовым, но венецианский посол, несомненно, преувеличивал, когда написал, что кардинал отдавал весь свой епископский доход бедным[275]. Кардинал действительно внес значительный вклад в реконструкцию Руанского собора, но большая часть огромного богатства, накопленного им на королевской службе, была вложена в его замок Гайон.

Власть д'Амбуаза в Церкви, и без того огромная, значительно возросла в 1502 году, когда Александр VI назначил его своим legate a latere (временным легатом) во Франции. В результате во французской Церкви была создана, по сути, трехсторонняя система власти: король, Папа и кардинал-легат. Однако д'Амбуаз был предан интересам короля, и между ними не было конфликтов по поводу церковной политики. В полномочия кардинала как легата входило право утверждать десятину (субсидию взимаемую с духовенства в размере 10 % процентов от дохода) выплачиваемую королю, и похоже, он использовал своё влияние, чтобы отговорить Людовика от регулярных просьб об этом. Однако амбиции д'Амбуаза выходили далеко за рамки его важной роли в управлении французской Церковью. Многочисленные современники отмечали его жгучее стремление стать Папой. Говорили, что некоторые решения Людовика, касающиеся итальянских дел, принимались в основном с учётом того, как они могли бы повысить шансы его друга на избрание на этот пост[276]. На выборах 1503 года д'Амбуаз был близок к победе, но с тех пор у него больше не было шанса занять престол Святого Петра.

Роль д'Амбуаза в правительстве Людовика выходила за рамки внутренней политики и дел Церкви; он также был глубоко вовлечен во внешнюю политику в качестве дипломата и в течении четырех лет как губернатора Милана. Неудивительно, что во времена Людовика XII в народе ходила поговорка: "Это дело Жоржа!" ("Laissez faire à Georges!")[277]. В первые месяцы царствования нового короля парижские сатирики из корпорации Базош, резко критиковали его за то, что он предоставил слишком много власти Жоржу д'Амбуазу и его брату Луи, епископу Альби[278].

Когда д'Амбуаз отсутствовал при дворе, его роль в формировании политики в значительной степени переходила к Пьеру де Роану, маршалу де Жье, до его опалы в 1504 году[279]. Пьер происходил из младшей ветви очень влиятельной бретонской семьи и будучи правнуком Бонны Висконти являлся дальним родственником Людовика. Его отец умер вскоре после рождения Пьера в 1451 году, и он воспитывался при дворе Людовика XI, который несмотря на юный возраст наделил его высокими должностями, включая вручение маршальского жезла в 1476 году, когда Пьеру было всего двадцать пять лет. Поэтому он тесно связал свою судьбу с французской монархией, выступив против своих бретонских родственников и Людовика Орлеанского, но быстро вошёл в его ближайшее окружение после того, как последний взошёл на престол. Несмотря на занимаемую должность маршала, Пьер постоянно находился при дворе и был одним из самых частых участников Королевского Совета, пока опала не лишила его этого права.

Жье, д'Амбуаз, Рошфор, Поншер и Роберте были постоянными участниками Тайного Совета (Conseil Secret), также известного как Совет по Делам (Conseil des Affaires), поскольку его членов называли "людьми по делам Его Величества" (les gens des affaires de Sa Mayesté)[280]. Все важные вопросы, касающиеся войны, финансов, правосудия, покровительства и религии, сначала обсуждались на Тайном Совете, обычно собиравшегося рано утром в покоях короля. Только после принятия решения, или если принять решение не удалось, вопрос выносился на рассмотрение Совета Сторон (Conseil des Parties), расширенного варианта Тайного Совета. В июле 1498 года Людовик опубликовал список тех, кто имел право присутствовать на заседаниях Совета Сторон, проходивших во второй половине дня и часто без присутствия короля. В него входили принцы крови, епископы, высокопоставленные королевские чиновники и президенты Парламента. Редко когда большинство из них одновременно находилось при дворе, но когда предстояло обсудить действительно важные вопросы, такие как война, король ожидал, что большинство на совещание соберется.

Царствование Людовика XII стало переходным периодом, когда различие между двумя Королевскими Советами ещё не было четко определено, и порой важные вопросы выносились непосредственно на рассмотрение Тайного Совета. Однако по большей части решения принимала небольшая группа ближайших доверенных лиц короля, где было мало шансов на ожесточенный раскол, подобный тому, что произошел в Королевском Совете в 1484 году. Появление Тайного Совета стало ещё одним шагом к лишению феодальной аристократии её традиционного влияния на короля и к укреплению королевской власти. Тем не менее, Сейссель, определил главную мотивацию создания Тайного Совета, как значительно возросшую потребность в конфиденциальности, обеспечиваемую привлечением к государственным тайнам лишь небольшого числа людей[281].

Хотя посещаемость Тайного Совета была довольно стабильной, состав его членов значительно варьировался, поскольку на заседания приглашались видные дворяне, прелаты и королевские чиновники из отдалённых провинций, когда они приезжали ко двору. За первые шестнадцать месяцев царствования Людовика 66 человек подписали эдикты, принятые Советом Сторон, что указывало на их присутствие на одном или нескольких заседаниях, хотя многие заседания не привели к принятию какого-либо эдикта. Ровно половина этой группы подписала только один декрет из сорока известных на тот момент. Среди них были такие деятели, как первый президент Тулузского парламента и бретонский епископ. Жорж и Луи д'Амбуазы, Рошфор и Жье были наиболее частыми подписантами. Большинство из тех, кто посещал Совет Сторон в первые годы царствования Людовика, были активны и во времена Карла VIII[282].

К 1498 году многие судебные функции средневекового Королевского Совета перешли к отдельному институту — Большому Совету (Grand Conseil). Несмотря на то, что к 1300 году был создан отдельный судебный орган — Парламент, — Королевский Совет продолжал играть активную роль в рассмотрении дел, касающихся важных лиц или вопросов. Поскольку Совет странствовал вместе с королем, трудно было добиться быстрого рассмотрения и вынесения решений по делам. В Книгах жалоб сословий (Cahiers of the Estates) 1484 года содержался резкий протест по поводу сложившейся ситуацию. В 1497 году Карл VIII сделал важный шаг к созданию отдельного судебного органа, определив типы дел, которые он будет рассматривать, и разместив его в Париже, несмотря на решительные протесты со стороны Парламента. В начале своего царствования Людовик XII издал эдикт, устанавливающий состав Большого Совета в лице канцлера и восемнадцати магистратов. Король постановил, что дела, касающиеся лиц высокого положения и спорные выборы епископов и аббатов, должны отныне передаваться в Большой Совет[283]. Как и раньше это было с Парламентом, отсутствие короля в Большом Совете означало, что дела, имеющие большое значение из-за участвующих лиц или вопросов, по-прежнему обжаловались в Королевском Совете. Однако создание Большого Совета сократило судебную нагрузку на Королевский Совета. Но поскольку у Большого Совета не было сложившейся традиции независимости, развиваемой Парламентом на протяжении двух столетий, он гораздо реже оспаривал королевскую волю[284].

Несмотря на то, что Парламент являлся институтом королевской власти, он на удивление был от неё независим. Термин парламент в широком смысле может относиться к совокупности судебных институтов, расположенных по всей Франции, или, в узком, к Парижскому Парламенту, верховному судебному институту. Парламент возник из феодальной обязанности короля вершить правосудие с помощью своих дворян-вассалов. К середине XIII века объем поступающих дел, для рассмотрения лично королём и его Советом, стал слишком большим и специализированным, поэтому был создан отдельный судебный орган, парламент, получивший в Париже постоянную резиденцию в Пале-Рояль. Вскоре он начал функционировать как суд первой инстанции по делам, связанным с преступлениями против королевской персоны, его прав и собственности, а также рассматривать апелляции из судов бальи и сенешалей, хотя король часто передавал эти апелляции в Королевский Совет. В 1499 году в Парижском Парламенте насчитывалось в общей сложности восемьдесят три магистрата.

Но наиболее важной обязанностью Парламента стала регистрация королевских декретов в официальном реестре. Вскоре Парламент получил право отказывать в регистрации декретов, которые он считал нарушающими основные законы королевства, интересы монархии или привилегии различных сословий королевства. Король мог обязать Парламент зарегистрировать спорный эдикт посредством письма с распоряжением. Если Парламент по-прежнему отказывался это сделать, монарх мог явиться туда лично, и распорядиться о регистрации указа используя свои королевские полномочия.

Парижский Парламент всегда считал себя верховным судом всего королевства, не имеющим только права рассматривать апелляции направленные лично королю, и он относился к провинциальным парламентам, начавшим появляться в XV веке, как всего лишь к своим филиалам. Трудности поездок в Париж и необходимость учитывать местные традиции в отдалённых провинциях привели к созданию парламентов в Тулузе, Бордо и Гренобле. Карл VII учредил их как суверенные суды для этих провинций, что означало, что апелляции из них направлялись непосредственно в Королевский Совет, а не в Парижский Парламент. У герцогов Бургундских был свой аналог парламента, и после 1477 года этот суд находился в правовом плане в подвешенном состоянии, пока в начале 1498 года Карл VIII не предоставил ему официальный статус и резиденцию в Дижоне.

В Нормандии английская оккупационная администрация оставила после себя институт, называемый Казначейством, который стал скорее судебным органом, чем финансовым учреждением. В последние десятилетия английского правления, лишённое контроля со стороны Лондона, Казначейство стало терять своё значение и эта тенденция сохранилась и после 1453 года. Состав Казначейства не был стабилен, поскольку люди, имевшие право в нём заседать, посещали заседания нерегулярно, хотя регулярное посещение не было большой проблемой, так как этот судебный институт собирался только раз в год, и всегда в разных местах. В Казначействе процветали взятки и фаворитизм, а вердикты выносились мучительно медленно. Людовик ознакомился с этой проблемой, когда исполнял обязанности губернатора Нормандии. Став королём, он призвал в Париж группу видных нормандцев, чтобы сообщить им о своём намерении создать для этой провинции свой парламент. В ответ нормандцы попросили созвать для консультаций провинциальную ассамблею сословий. Когда в начале 1499 года делегаты нормандских сословий собрались в Руане, канцлер Ги де Рошфор, выступая от имени короля, заявил: "Король обязан обеспечить правосудие своему народу… Он желает навести порядок во всех судах и юрисдикциях"[285]. Затем Людовик учредил Вечное Казначейство, с постоянным местонахождением в Руане; слово "казначейство" в названии этого судебного органа было сохранено по просьбе делегатов сословий; а Великий сенешаль Нормандии был полностью лишён полномочий по надзору за правосудием в этой провинции. Штат нового учреждения, всё же переименованного в парламент в 1516 при Франциске I, состоял из четырёх президентов и двадцати восьми магистратов.

В Провансе существовала довольно схожая ситуация, хотя проблемы с отправлением правосудия у Великого сенешаля Прованса и старого Высшего Совета (Conseil Eminent) не были столь печально известны, как в Нормандии. Поэтому Людовик в 1501 году учредил для Прованса парламент в Экс-ан-Прованс с одним президентом и двенадцатью магистратами. Таким образом к концу его царствования в королевстве существовало семь парламентов. Споры о юрисдикции между Парижским и провинциальными парламентами часто были очень ожесточенными. Короли иногда направляли дела особой важности в провинциальные парламенты, а не рассматривали их в Париже, поскольку провинциальные суды, как правило, были более склонны подчиняться королевской воле.

Апологеты Парижского Парламента часто называли его Сенатом, имея в виду Римский Сенат, как это сделал первый президент в своём обращении к Людовику XII в июле 1498 года[286]. Такое грандиозное представление о власти и независимости суда часто приводило к столкновениям с монархом. Хотя у Людовика было несколько споров с этим учреждением, в основном по делам Церкви, оно оказало ему хорошую услугу во время первого политического кризиса его царствования. Летом 1498 года король издал эдикт, предписывающий масштабную реформу Парижского Университета, одного из самых влиятельных и независимых субъектов в королевстве. Этим эдиктом правительство попыталось решить насущную проблему нахождения в столице большого числа (возможно, до 20.000 человек) малообеспеченных и не имевших никаких обязанностей бывших студентов[287]. Все эти люди продолжали претендовать на привилегии и защиту Университета, особенно на освобождение от налога на вино и товары, потребляемые членами этого учебного заведения. Их поведение часто было возмутительным, и они нередко провоцировали сотрясавшие город многочисленные столкновения между студентами и горожанами. Они также отстаивали право, поддерживаемое и Университетом, быть судимыми в его специальном суде, который, как известно, был к студентам крайне снисходителен.

Эдикт предписывал ограничить число студентов имеющих привилегии только теми, кто был зачислен в Университет в течение предыдущих шести месяцев и ограничивал срок действия таких привилегий — от четырех лет для студентов факультета семи свободных искусств до четырнадцати лет для тех, кто получал степень магистра богословия. За нарушение этих предписаний были установлены крупные денежные штрафы и суровые наказания[288]. Возмущение вызванное в Парижском Университете этим эдиктом было огромным, не только в массе непосредственно пострадавших, но и со стороны всего преподавательского состава, всегда яростно защищавшего привилегии своего учебного учреждения. Доктора Университета осудили кардинала д'Амбуаза, вероятно, являвшегося инициатором этой реформы, а зловещее настроение студентов проявилось в рисунке с изображением сердца пронзенного кинжалом, прибитого к двери дома канцлера Рошфора в Париже. Канцлер был "огульно оклеветан членами Университета. По городу были развешаны плакаты с угрозами расправы, если король не отправит его в отставку"[289].

Обратившись с петицией к Людовику XII, Университет, чтобы не задеть лично монарха, приписал идею этого эдикта некоему неназванному по имени дурному советнику. Но король отклонил эту петицию, как и Парламент, который в другое время мог бы Университету сочувствовать. Университет ответил призывом к "прекращению проповедей и лекций", что привело бы не только приостановке занятий, но и к тому, что все парижские священники, ранее бывшие студентами, должны были прекратить проповедовать. Прекращение занятий было тем инструментом, с помощью которого Университет завоевал свои привилегии в 1200 году и с тех пор яростно их защищал. По всей Франции были разосланы подписанные ректором письма, объявляющие о прекращении занятий до полного восстановления привилегий. Студенты отреагировали на эдикт короля бунтом на улицах столицы. Парламент, в обязанности которого входили и полицейские функции, попросил Людовика прислать в город войска для восстановления порядка. Король, находившийся в Блуа, собрал небольшую армию и двинулся на Париж, прибыв туда в начале июня 1499 года. Его присутствие в столице во главе армии прекратило беспорядки. И хотя Людовик отказался не только отменить но и как-то смягчить положения своего эдикта, он постарался с Университетом примириться. Ректор и доктора встретились с королём за пределами города и попросили у него прощения. В ответ Людовик даровал всем амнистию, но за исключением Жана Стандонка и трёх его единомышленников, чье весьма резкое осуждение аннулирования брака короля уже однажды привлекло к ним внимание монарха. Одни из этих людей были отправлены в ссылку, а другие сочли целесообразным вовремя покинуть Францию. В конце концов Людовик в апреле 1500 года помиловал и тех и других, и все они благополучно вернулись в Париж. Решительные действия короля положили конец практике забастовок Парижского Университета и королевская власть наконец-то эффективно обуздала то, что, безусловно, было самой независимой из средневековых корпораций. Для королевской власти это стало важным шагом вперёд.

Эдикт, устанавливающий иной порядок в Университете, был частью гораздо более масштабного плана реформы правосудия и управления, задуманного королём после восшествия на престол. К тому времени он был уже опытным администратором, хорошо разбиравшимся в системе государственного управления и её недостатках, и к тому же был знаком с предложениями Генеральных Штатов 1484 года о том, как всё улучшить. В марте 1499 года, находясь в Блуа, король издал ордонанс состоявший из длинной преамбулы и 162 статей, ставший одним из важнейших законодательных актов в истории французской монархии. В преамбуле говорилось о обязанности короля обеспечивать правосудие для своего народа, что являлось "главной и наиболее необходимой задачей всех монархий и королевств" и поскольку Франция главное из всех королевств мира, она также должна первенствовать и в сфере правосудия. Далее приводилось обоснование необходимости реформ, поскольку, из-за войн, раздоров и смут деятельность предыдущих королей по совершенствованию системы отправления правосудия была нарушена. Поэтому король собрал в Блуа ряд прелатов, принцев крови, президентов парламентов, сенешалей и бальи, чтобы они посоветовали ему как следует реформировать эту систему. В преамбуле тщательно подчеркивалось, что 162 статьи не содержат новых законов, а лишь возвращают положение к добрым законам прошлого[290].

Несколько первых статей ордонанса касались Церкви. Король приказывал соблюдать "священные постановления" Базельского Собора и Буржскую Прагматическую санкцию[291], а также пересмотрел правила предоставления церковных бенефиций (должностей с доходом) выпускникам университетов. Прагматическая санкция предписывала епископам заполнять одну треть различных бенефиций, становившимися вакантными в течение года, выпускниками университетов. Правило было призвано не только обеспечить средства к существованию тем, кто получил ученую степень, но и гарантировать, что значительная часть духовенства будет образованной. Поскольку многие бенефиции представляли собой прибыльные синекуры, они часто становились причиной ожесточенных споров. Людовик надеялся решить эту проблему, приказав епископам прекратить скрывать вакантные бенефиции, чтобы заполнить их своими клиентами, и регулярно сообщать университетским властям о открывшихся вакансиях. Университеты, в свою очередь, должны были предоставить епископам список новых обладателей степеней для выбора на предоставление бенефиций[292]. Таким образом ордонанс помог Людовику восстановить свою популярность в Парижском Университете.

Большинство из 162 статей ордонанса касались реформы системы правосудия и Людовик снискал за это большое  уважение. Иезуит Джованни Ботеро, писавший столетие спустя, сказал, что король "подняв шляпу в сторону виселицы, заявил, что стал королём благодаря правосудию"[293]. В Книге жалоб сословий 1484 года судебная система была подвергнута очень суровой критике, и Людовик, очевидно, хорошо запомнил эти жалобы. Поэтому несколько статей ордонанса были посвящены защите лиц, обвиняемых в преступлениях, а перед началом судебного разбирательства требовалось вынесение официального обвинительного акта. Судьям же вменялось в обязанности, сами допрашивать обвиняемых и свидетелей, а не поручать это своим помощникам. В судебных процедурах должен был использоваться местный язык, а не латынь, а допросы должны были проводиться как можно быстрее после ареста. Пытки могли быть применены к обвиняемому, отказавшемуся признаться, только один раз, а признания, сделанные под пыткой, чтобы служить доказательством вины, должны были быть повторены на следующий день. Другие статьи были призваны ускорить отправление правосудия, например, требовалось, чтобы судьи выносили приговор в течение шести месяцев после первого допроса обвиняемого. В уголовных делах равное количество голосов судей приводило к оправдательному приговору[294]. Людовик также стремился решить проблему стоимости правосудия, поэтому он предписал сократить сборы, выплачиваемые судам и адвокатам, и запретил давать взятки, за исключением небольших подарков. В нескольких других случаях Людовик выражал подозрение в готовности государственных чиновников брать взятки. Пожалуй, лучший пример произошел в 1505 году, когда он потребовал от своего посланника в Рим подписать обязательство не принимать никаких подарков во время его пребывания там[295]. По иронии судьбы, сам Людовик имел печально известную репутацию взяткодателя чиновникам других правительств.

Что касается судей, то статья 40 самым строгим образом запрещала продажу судебных должностей и устанавливала, что если канцлер по ошибке скрепил печатью патенты на проданные должности, то они становятся недействительными. Однако Людовику пришлось повторить это распоряжение в 1508 году, а при Франциске I продажа судебных должностей стала таким же обычным явлением, как и продажа финансовых должностей, которую Людовик, однако, разрешил[296]. Другие статьи, касающиеся судей, включали запрет на совместную работу отца и сына или двух братьев в одном парламенте. Неявка судей на заседания суда была запрещена, и разрешалась только по причине исполнения ими других обязанностей связанных со службой короне. Ордонансом даже было установлено количество дней и часов в день, в течение которых судьи должны были присутствовать в парламентах, и требование от них иметь реестр всех королевских декретов. Ещё одна статья обязывала членов парламента собираться раз в месяц по средам для самопроверки своих процедур и поведения. Меркуриал (от mercredi — среда) стал стандартной частью процедур парламента, но заседания проводились не так часто, как планировалось. В 1500 году Людовик лично присутствовал на меркуриале, став единственным королем, сделавшим это до печально известного меркуриала 1559 года, на котором появился Генрих II. Статья 48 установила обязательное требование наличия юридического образования для назначения на должность лейтенанта бальи или сенешаля. Поскольку лейтенанты в бальяжах и сенешальствах выполняли большую часть судебной деятельности администрации этих округов, это привело к значительному улучшению работы местных судов, передав правосудие из рук местных дворян в руки профессионалов.

Но реформы 1499–1500 годов полностью дворянство из процесса отправления правосудия не устранили. Они продолжали заседать в Большом Совете и парламентах, но, как позже утверждал Вольтер, судебные реформы Людовика стали началом отделения "дворянства шпаги" от "дворянства мантии". Поскольку правосудие в значительной степени было выведено из рук дворян, которые в лучшем случае были в области права лишь любителями, оно перешло к профессионалам с юридическим образованием. Служба в королевских судах хоть и не обязательно но могла привести к аноблированию. Такой статус не был наследственным, но должностное лицо чаще всего стремилось передать свою должность наследнику, как это было принято в дворянской среде. Поскольку покупка судебных должностей была запрещена, стала процветать практика передачи своих должностей кому-либо из родственников, обычно сыну или племяннику. По сути должность, будь то коронная или церковная, рассматривалась как имущественное право, подобно участку земли. В заявлении об отставке магистрат обычно оговаривал право на возвращение в должность в случае смерти назначенного им преемника. Таким образом, в парламентах стали появляться "династии", аноблированых членов одной семьи,  из поколения в поколение служивших к королевских судах. Поскольку существовала традиция, согласно которой три поколения, прожившие в дворянстве, закрепляли этот статус за семьёй навечно, то в конечном итоге это могло привести к обретению дворянского титула, хотя  он был менее престижен, чем титулы родового дворянства.

Когда Людовик стал королем, он передал многочисленные административные должности своим друзьям и сторонникам и, чтобы удовлетворить всех, создал ещё несколько. Для покрытия расходов на войну в Италии, он также организовал новые финансовые ведомства, допустив в них продажу должностей, хотя в принципе был против этой практики. Джованни Ботеро в своём труде процитировал слова короля: "Те, кто купил должности, впоследствии очень дорого продал то, что приобрёл оптом по сходной цене"[297]. Однако укоренение в фискальных структурах династий нескольких семей из Тура произошло не только из-за купли-продажи должностей, поскольку члены этих семей уже занимали важные посты, когда эта практика была разрешена. Семьи Туранжо, Бертело, Бриконне, Рюзе, Понше, Боне и Гайяр представляли собой своего рода элиту королевской фискальной администрации. Они были тесно связаны между собой не только посредством браков внутри своего круга но и с другими видными чиновниками, такими как Флоримон Роберте, который был женат на Мишель Гайяр.

К числу главных финансовых ведомств относились Счётная палата (Chambre des comptes), Суд казначейства (Cour des trésors) и Суд по податям (Cour des aides)[298] и всё это в совокупности называлось gens des finances (финансовые органы). Счётная палата как отдельная независимая структура была учреждена в 1320 году, а изначально входила в состав Парламента. Её полномочия в отношении королевских финансов были очень широкими, и она же контролировала должностных лиц, занимавшихся сбором налогов. В обязанности палаты также входило внесение в реестр данных о новых землевладельцах и принесении ими оммажа. Счётная палата имела в Париже обширный архив, большая часть которого была уничтожена  пожаром 1737 года, что стало серьёзным ударом для историков. Судебная функция Счётной палаты в основном сводилась к урегулированию споров между сборщиками налогов и правительством. Это был суверенный суд, поскольку он имел право регистрировать королевские декреты касающиеся финансов и право отказывать в регистрации тех, которые он считал ненадлежащими. Однако король мог приказать этому суду зарегистрировать свои декреты с помощью lettre de jussion (письма о королевском праве). После смерти Гийома Рюзе в 1506 году должность первого президента Счетной палаты перешла к Жану Николе, протеже кардинала д'Амбуаза. Потомки Жана занимали этот пост до 1789 года. В столицах некоторых провинций, а именно Эксе, Дижоне и Гренобле существовали собственные Счетные палаты. Последние две явно подчинялись парижской Счётной палате, но первая, по-видимому, была вполне независимой.

К 1498 году Счетная палата утратила значительную часть своих прежних полномочий переданных двух другим фискальным судам и по сути стала бухгалтерией королевских финансов. И возможно, как следствие, Людовик к 1511 году сократил её штат на 40 %. В компетенции Суда казначейства находились так называемые обычные доходы короля, то есть то, что поступало из личных королевских владений. В число этих доходов входили: рента от пашенных земель, виноградников, лесов и рыболовства; дорожные и мостовые сборы; а также пошлины и штрафы, поступавшие в казну от королевских вассалов. В Средневековье от короля ожидалось, что он "будет жить на свои", то есть, управлять государством на доходы из вышеназванных источников, не вводя новых налогов. Но на самом деле, обычные доходы короля были весьма скромны, хотя исторические источники не позволяет установить их точную цифру. Одна из оценок на начало царствования Людовика составляет 231.000 ливров. Реорганизация системы сбора налогов и экономическое процветание во время его царствования к 1515 году увеличили эту цифру примерно до 500.000 ливров. Тем не менее, совершенно невозможно, чтобы Людовик "жил на свои", как утверждал один из авторов следующего столетия[299].

Четыре королевских генеральных казначея контролировали сбор обычных доходов в четырёх основных регионах королевства — Лангедоке, Лангедойле, Нормандии и "За Сеной и Ивоной" (Oultre-Seine-et-Yvonne, центр страны). Несколько приграничных провинций, таких как Пикардия, находились за пределами этих четырех регионов, поэтому Людовик учредил для учёта поступающих оттуда доходов специальное казначейство находившееся в Блуа. На местном уровне сбором налогов занимались бальи и сенешали, а для сбора обычных королевских доходов требовалось около 420 чиновников. Большая часть этих доходов собиралась путем откупов: богатые купцы и банкиры участвовали в публичном аукционе за право собирать определенный налог для данного региона. Торги шли пока горела небольшая свеча, и победителем становился тот, кто предложил больше всех после того, как свеча догорала. Победитель немедленно выплачивал королевским чиновникам предложенную им сумму, а затем возвращал потраченное, с часто большой прибылью, из собранного с населения. Однако ему также приходилось мириться с риском любого дефицита. Эта система обеспечивала королю надежный источник дохода, позволяя при этом сборщикам налогов получать и свою прибыль. Но довольно часто из того или иного района поступали жалобы на сговор сборщиков налогов с королевскими чиновниками, когда первые предлагали за сбор налога цену заведома ниже его реальной стоимости, а вторые за взятку на это соглашались.

Большая часть королевских доходов поступала от чрезвычайных налогов. В ту эпоху было принято считать, что король должен был ежегодно получать 20.000.000 ливров в виде налогов со всего королевства, в среднем по 20 ливров с каждого из миллиона городов и деревень, которые якобы существовали во Франции[300]. Но в действительности эта сумма была значительно меньше. За сбором чрезвычайных налогов следил Суд по податям. Его название Cour des aides происходило от старейшего из налогов, так называемой феодальной помощи, эдов (aides), основанной на праве сеньора в определённых случаях требовать от своих вассалов финансовой субсидии. Считалось, что эды, как чрезвычайный косвенный налог (акциз) с продаж почти всех товаров, впервые были введены по всему королевству в 1357 году для сбора выкупа за короля Иоанна II. Но ко времени Людовика они стали постоянными. От этого налога были освобождены некоторые предметы роскоши, такие как специи, используемые в основном знатью и духовенством, как и небольшие продажи на сумму менее 5 су, характерные для маленьких деревень. Эды взимались либо оптом, либо в розницу, за исключением продажи вина, облагавшейся налогом в размере одной двадцатой от его оптовой цены и одной восьмой от розничной, что в налоговых документах того времени часто называлось "двадцатым и восьмым". На основании того, что вино занимало главнейшее место в налоговой системе, можно сделать вывод, что оно уже в то время играло в жизни французов огромную роль. Сам Людовик часто дарил вино иностранным высокопоставленным лицам и правителям.

Сбор эдов почти полностью отдавался на откуп. Правительство предпочитало, чтобы сборщиками налога были купцы, хорошо осведомленные о стоимости конкретного товара на рынке. Однако, считалось, что это не относится к крупным откупщикам (fermiers généraux), которые, как подозревали, будут сговариваться между собой, чтобы получать высокую прибыль лично для себя, поэтому, как правило откупщику предоставляли действовать  в пределах небольшого региона. В XV веке доля эдов в собираемых казначейством налогах постоянно сокращалась и эта тенденция сохранилась и во время царствования Людовика. В 1497 году казна получила от сбора эдов 531.000 ливров, в 1514 году эта сумма выросла до 654.000 ливров, но доля эдов в общей сумме полученной от сбора всех налогов снизилась с 14 % в 1497 году до 11 % в 1514 году[301]. Людовик разделял распространенное мнение о том, что эды были справедливым налогом, поскольку его платили все, даже дворяне и церковники имевшие налоговые льготы[302].

Налог на соль назывался габель (gabelle). Как предмет первой необходимости, источники которого были крайне ограничены, соль как нельзя лучше подходила для обложения налогом. Однако мало какие аспекты королевской фискальной системы были сложнее, чем габель. Этот налог взимался оптом в определенном размере за единицу веса соли и не зависел от её цены, которую правительство пыталось контролировать. Провинции северной и центральной Франции не производили соль и поэтому там налог на неё был значительно выше. Соль доставлялась на королевские соляные склады (greniers à sel) в округах и городах, а затем продавалась населению с учётом налога, составлявшего обычно около 75 % от её стоимости. Каждая семья была обязана покупать по установленным ценам определенное количество соли в год, независимо от того, нужно ли ей это. В провинциях с небольшим дефицитом соли  — Юг и Бургундии — налог составлял от 20 до 25 % от розничной стоимости и торговля солью контролировалась там менее строго, чем на севере. Регионы непосредственного производства соли, находившиеся на побережье Атлантики и Средиземного моря, от габели были освобождены. Большая разница в цене на соль внутри королевства способствовала росту крупномасштабной контрабанды, хотя повышение налогов в последующие века ситуацию с контрабандой по сравнению со времен Людовика только ухудшило. В период с 1489 по 1514 год доходы от габели увеличились со 150.000 ливров до 284.000 ливров в год. Людовик, как считалось, говорил, что это был самый легкий и щадящий налог, который когда-либо взимался, "потому что его платят люди всех сословий". Освобождений от уплаты габели было крайне мало, да и те что были выданы ограничивались лицами высшего статуса. Счетная палата должна была проверять каждое заявленное освобождение[303].

Относительно новым, но самым тяжёлым налогом была талья (taille). После того как в 1439 году талья стала постоянной, этот налог давал в казну Карла VII 1.200.000 ливров в год. При Людовике XI эта сумма достигла 4.700.000 ливров в 1483 году, но Анна де Божё и Карл VIII значительно снизили талью, вероятно, в ответ на требования Генеральных Штатов 1484 года, сохранить её до 1.500.000 ливров. К 1498 году талья возросла до 2.114.157 ливров, хотя в том году был большой дефицит бюджета[304]. Существовало два типа тальи. В Лангедоке это был налог на землю простолюдинов (terre roturière), то есть, имущество, которое не давало его владельцу дворянского титула вне зависимости от того кто им владеет. Когда такой участок земли приобретался дворянином, он продолжал облагаться тальей. В остальной части королевства талья представляла собой прямой налог на землю и имущество незнатных лиц. Когда дворянин покупал участок земли или простолюдин получал дворянский патент, эти владения от тальи освобождались. В этом случае налог на остальных налогоплательщиков прихода увеличивался, поскольку именно приход был налогооблагаемой единицей. Споры о том, освободился ли участок земли от тальи, часто выносились в Суд по податям, а иногда и в Королевский Совет. Причиной освобождения дворянства от тальи было то, что этот налог был создан специально для содержания армии и взимался с тех, кто в ней не служил. Он был рассчитан на содержание 2.500 копий. Духовенство также было от него освобождено[305].

Когда король и его Совет устанавливали размер тальи на предстоящий год, эта сумма распределялась между четырьмя административно-финансовыми регионами ― Лангедойлем (центр и юго‑запад страны), Лангедоком (включая Лионне, Форез), "За Сеной и Ивоной" (Иль‑де‑Франс, Шампань) и Нормандией ― охватывавшими почти всю территорию королевства и контролировавшимися четырьмя казначействами во главе с генералами казначеями (généraux des finances). В свою очередь эти регионы были разделены примерно на 90 более мелких приходов, élections,  называемых так потому, что в прошлом в каждом из них налогоплательщики избирали элю (élu), сборщика, контролировавшего сбор тальи в приходе. Элю на основе оценки стоимости имущества прихожан распределяли между ними сумму налога на их приход. Но ко времени Людовика XII элю перестали быть выборными, а назначались королевскими чиновниками, контролировавшими в приходах сбор эдов и габели. Фактически деньги собирались чиновниками занимавшими разные должности, наиболее распространенной из которых была получатель тальи (réceiveur des tailles). По оценкам, в 1515 году в стране насчитывалось 1.139 налоговых чиновников. В те периоды, когда годовая сумма тальи уже была определена, а королю требовались дополнительные средства (обычно на войну), он прибегал к дополнительному налогу, называемому крю (crue, свежий), поскольку он взимался дополнительно к талье. Крупные города зачастую освобождались от уплаты налогов на том основании, что было очень трудно оценить финансовое состояние большого числа людей, не владеющих собственностью. Вместо этого города соглашались на выплату короне денежной субсидии (octroi), собиравшейся в основном за счет пошлин и сборов с товаров ввозившихся в город или на его рынок.

Системы распределения налогов и оценки имущества элю существовали до 1453 года, поэтому провинции, оказавшиеся под властью короны после этого — Гиень, Гасконь, Бретань, Бургундия и Прованс — наряду с Лангедоком и Дофине, имели несколько иную систему взимания прямых налогов, чем остальная часть королевства. В некоторых из этих провинций налог имел другое название; например, в Бретани и Провансе все ещё использовался термин фуаж (fouage), происходящий от налога на очаг (домохозяйство) в прошлые века. Сословные ассамблеи этих провинций ежегодно собирались, чтобы согласовать сумму, запрошенную короной, а также для одобрения любого дополнительного крю. Эти провинции принимавшие налоги после согласования с местной сословной ассамблеей назывались pays d'état, в то время как провинции остальной части королевства, где налоги устанавливались и собирались напрямую королевской администрацией без участия местных ассамблей — pays d'élection. Это различие сохранялось на протяжении нескольких столетий, и, следовательно, провинциальные ассамблеи продолжали собираться. Но было также несколько провинций, таких как Нормандия и Бургундия, где согласование налогов с местными ассамблеями и установление их королевскими чиновниками во время царствования Людовика существовало параллельно[306].

Когда Людовик XII взошел на престол, он обнаружил в казне дефицит в 1.400.000 ливров. Тем не менее, он сократил налоги на до 1.932.704 ливров, то есть на 200.000 ливров[307] и отказался от 300.000 ливров выделенных налогоплательщиками на его "торжественное воцарение". Итальянские войны вынудили короля повысить налоги до более чем 2.000.000 ливров в течении трёх лет, но затем Людовик смог существенно сократить их до 1.650.000 ливров в 1503 году, и немного увеличил в 1504 году — до 1. 500.000[308]. Но, снизив базовую ставку налога, королю несколько раз приходилось запрашивать крю в размере 300.000 или 500.000 ливров.

Чтобы уложиться в бюджет, Людовику пришлось сократить расходы[309]. Одним из пунктов в списке сокращений стали пенсии выплачиваемые знати и иностранным государям, которые в 1497 году составили 498.000 ливров. Говорили, что он сократил их вдвое, но если это правда, то с началом Итальянской войны они снова резко выросли. В 1500 году пенсии для 260 человек составили 416.544 ливра, но в 1503 году они снова сократились до 247.000 ливров, а в 1505 году — до 202.000 ливров. По-видимому, Людовик сократил число лиц, получавших эти пенсии, а не уменьшил пенсии для тех, кто их все ещё получал. Например, герцог Пьер Бурбонский на протяжении всего царствования Людовика получал из казны 10.000 ливров[310].

Людовик, как и любой  король, чтобы удовлетворить свои финансовые потребности, прибегал к другим источникам дохода. Огромное богатство накопленное Церковью всегда было заманчивым; но пока кардинал д'Амбуаз был его главным советником, Людовик прилагал мало усилий, чтобы им воспользоваться . Главным средством получить что-либо от духовенства была десятина. До смерти д'Амбуаза в 1510 году Людовик трижды прибегал к её помощи: 235.466 ливров в 1501 и 1503 годах на планируемые крестовые походы против турок и 271.386 ливров в 1509 году на войну в Италии[311].

Займы были для королевской казны ещё одним способом сводить концы с концами, особенно когда цель Людовика по снижению налогового бремени для своего народа противоречила его желанию реализовать свои династические притязания в Италии. Король довольно редко для получения займов пользовался услугами итальянских банкиров обосновавшихся в Лионе. Вместо этого он в значительной степени использовал принудительные займы у крупных городов или богатых людей, часто членов правительства. Король по таким займам проценты не платил, и при некоторых монархах кредиторам сильно везло, если удавалось вернуть основной долг, но обычно те, кого вынуждали давать деньги короне в долг, получали какую-либо иную выгоду. Одна из форм королевских заимствований, которая становилась все более распространенной, называлась рентой. В буквальном смысле это означало сдачу в аренду дохода: тот, кто имел надежный источник дохода, передавал его другому на оговоренное количество лет в обмен на единовременный заём. Доход служил процентами по займу, обычно в размере 12 денье (8⅓ %), что считалось не нарушающим запрет Церкви на ростовщичество. Основной же долг возвращался единовременно по окончании договора. Корона часто односторонне продлевала свои долговые обязательства на неопределенный срок. Сборы, взимаемые в городах, часто использовались в качестве залога для кредиторов, но только при Франциске I рента, собираемая городом Парижем, стала основным источником заёмных средств.

Очень небольшая часть денег, собранных короной, фактически хранилась в королевских сокровищницах, которые находились в месте проживания короля до 1532 года, когда их навсегда перевели в Лувр. Большая часть королевских расходов оплачивалась посредством писем, называвшихся квитанциями (guéttances), которые уполномочивали предъявителей требовать указанные суммы с генеральных казначеев четырёх казначейств. В квитанциях обычно указывались конкретные источники доходов, которые должны были использоваться для их оплаты. Например, в 1508 году Тома Бойе, казначею Нормандии, была отправлена квитанция с предписанием оплатить расходы королевской казны из денег, собранных с винных акцизов в Бомоне, Лавале и Лудёне[312].

Первый год царствования стал для Людовика XII временем когда он смог воплотить в жизнь, предположительно заранее продуманные, идеи о том, что такое доброе правление. Затеянные реформы приписывают как чтению им Сенеки во время заключения в тюрьме, так и требованиям Генеральных Штатов 1484 года. Обе версии кажутся весьма правдоподобными, но следует учесть, что короля окружала группа опытных чиновников. По-видимому, Людовик испытывал острую необходимость реформировать правительство ещё до начала своей грандиозной экспедиции в Италию. В течение оставшейся части своего царствования он лишь дорабатывал реформы 1498–99 годов, но больше никогда не предпринимал ничего подобного по масштабу.