Утвердившись в Милане, Людовик XII обратил внимание на другое итальянское государство, которое он считал своим по праву — Неаполитанское королевство. Претензии на это королевство были менее очевидными, чем на Милан, поскольку вытекали из статуса Людовика как преемника Карла VIII, но это не уменьшило его решимости отстоять свои права, к тому же король Неаполя Федериго открыто помогал Лодовико Моро.

Присутствие в Южной Италии нескольких французских гарнизонов, остатков экспедиции Карла VIII 1494 года, дало Людовику плацдарм, откуда могла действовать его армия. Однако, прежде чем король смог отправить новые войска на юг полуострова, необходимо было решить несколько проблем в Северной Италии. Одна из них касалась конфликта Флоренции с Пизой. Флорентийцы завоевали Пизу в 1406 году, но в 1494 году пизанцы их выгнали. С тех пор Флоренция почти постоянно осаждала Пизу, и флорентийскому правительству для её возвращения под свою власть срочно требовалась французская помощь[369]. Людовик и его советники были несколько раздражены тем, что Флоренцией, несмотря на длительную профранцузскую ориентацию, во время войны между Францией и Миланом пыталась поддерживать строгий нейтралитет. Однако это раздражение было несколько смягчено осознанием того факта, что армия направленная в Неаполь неизбежно должна была пройти по флорентийской территории. После отвоевания французами Милана правительство Флоренции настаивало на выполнении соглашения 1499 года, предусматривавшего французскую помощь для возвращения Пизы в обмен на 50.000 экю как выплату швейцарцам. Флорентийцы даже роздали министрам короля 20.000 дукатов, чтобы побудить их поспособствовать завоеванию Пизы[370].

В конце концов Людовик согласился предоставить флорентийцам 600 жандармов и 6.000 швейцарских пехотинцев под командованием сеньора де Бомона. Флорентийцы настаивали на назначении Бомона, потому что он в 1494 году по приказу Карл VIII передал им одну крепость, тогда как несколько других капитанов сделать это отказались. Однако Бомон не был ни таким опытным, ни таким уважаемым командиром, как Ив д'Алегр, которого поначалу хотел назначить Людовик. Бомону не удавалось поддерживать дисциплину среди своих солдат, когда они продвигались к Пизе. Их поведение было ужасным, и, как это обычно бывало в недисциплинированной армии, многие дезертировали[371].

29 июня 1500 года объединенные флорентийско-французские войска установили вокруг Пизы осадные линии и артиллерийские батареи. В течение суток французские орудия проделали в средневековых городских стенах Пизы тридцатиметровый пролом. Но когда штурмовые отряды достигли пролома, они обнаружили, что пизанцы воздвигли за ним земляной вал и установили на нём пушки. Вид этого "второго пизанского вала" настолько обескуражил атакующих, что они отказались от штурма[372]. Бомон начал терять веру в предприятие, как и его люди, начавшие массово дезертировать. Он написал Людовику, что цель экспедиции недостижима и 11 июля оставшиеся французские войска покинули осаду и отступили на север[373].

Король был в ярости от ужасающего состояния своих войск и обвинил Флоренцию как в настойчивом желании видеть командующим Бомона, так и в несвоевременной выплате жалованья войскам.  В состав делегации, отправленной во Францию, чтобы успокоить Людовика и убедить его в невиновности Флоренции в этом фиаско был включен и Никколо Макиавелли. Таким образом, этот проницательный знаток политики и людей впервые познакомился с Францией и её королем. Среди прочего, из отчетов Макиавелли мы узнаем, что французский двор постоянно находился в разъездах, что делало пребывание при нём посольства дорогостоящим делом. Макиавелли постоянно требовал от флорентийского правительства больше денег на свои расходы. Похоже, что образ Людовика как скряги, жадного до денег, был создан именно флорентийской делегацией, поскольку король потребовал от Флоренции выплаты дополнительных сумм его войскам в Италии и предоставления новой субсидии достаточной для оплаты второй попытки захвата Пизы. Макиавелли сделал интересное замечание о том, каким, по его мнению, было отношение короля и его советников к более мелким державам, таким как Флоренция: "Французы ослеплены собственной властью и считают достойными своего уважения только тех, кто имеет войска или готов предоставить деньги. Они видят, что этих двух качеств вам [Флоренции] не хватает, поэтому они смотрят на вас как на сеньора Ничто". Он рекомендовал своему правительству использовать подкуп, чтобы заиметь при французском дворе друзей, "которых бы тронула не только естественная привязанность, поскольку именно это должны делать все, кто имеет дела при этом дворе. А тот, кто отказывается это делать, подобен тому, кто пытается выиграть дело, не заплатив своему адвокату"[374].

В своих донесениях Макиавелли ясно даёт понять, что ни Людовик, ни кардинал д'Амбуаз, вернувшийся из Милана ко времени прибытия флорентийского посольства, не говорили на итальянском языке, хотя позднее король его сносно выучил[375]. Макиавелли пришлось иметь дело не только с гневом короля и его министра в отношении Флоренции из-за провала пизанской кампании, но и с усилиями Александра VI, стремившегося присоединить Флоренцию и Тоскану к владениям, которые Чезаре Борджиа пытался выкроить для себя в Северной и Центральной Италии. Когда в начале сентября 1500 года один из послов заболел, Макиавелли остался при дворе один и в течение двух месяцев тесно общался с Людовиком и д'Амбуазом, пока не прибыл новый посол. В результате Никколо понял, что, несмотря на оказываемую французами помощь, они не были по-настоящему заинтересованы в успехе Чезаре, но не представляли, как его остановить. Макиавелли предположил, что кардинал подтолкнул короля к согласию с планами Чезаре, потому что сам хотел быть избранным Папой и нуждался в поддержке партии Борджиа. Флорентиец также отметил, что Людовик сильно опасался германцев, под которыми он, вероятно, подразумевал швейцарцев, которых в ту эпоху часто называли "верхними германцами" (High Germans).

Макиавелли, довольно сблизившийся с кардиналом д'Амбуазом, предупредил его о том, что, по его мнению, Борджиа и венецианцы полны решимости сорвать французские планы в отношении Италии. Кардинал ответил, что у монсеньора короля длинные уши, но короткая вера, что он слушает всех, но не верит ни во что, кроме того, чего может коснуться своими руками[376]. Вероятно, именно во время этой встречи д'Амбуаз сказал Макиавелли, что итальянцы не понимают войны, а итальянец ответил, что французы не понимают политики, иначе они не позволили бы папству так возвыситься[377].

Макиавелли вернулся во Флоренцию в конце ноября 1500 года, в значительной степени достигнув своей цели — умиротворения французов, и убедил правительство предоставить Людовику дополнительные 20.000 дукатов. Однако все эти деньги должны были достаться служившим во французской армии швейцарцам, как обычно, потребовавшим крупную сумму за то что согласятся продолжить воевать. В данном случае они хотели получить дополнительную плату за два месяца и за то что выдали Лодовико Моро. Когда швейцарцы впервые потребовали дополнительные деньги, Людовик им с негодованием отказал. В ответ, в сентябре 1501 года, они заняли укрепленный город Беллинцона на северной границе Миланского герцогства. И даже после того, как Людовик всё же выплатил им 20.000 дукатов, полученных от Флоренции, они отказались покинуть город, ссылаясь на то, что король предоставил им это место в соответствии с договором о их найме. Несколько раз между ними и французскими войсками находившимися в Милане вспыхивали мелкие столкновения. Восемнадцать месяцев переговоров д'Амбуаза со швейцарцами ни к чему не привели, но поскольку началась новая экспедиция в Неаполь, для которой требовалось больше швейцарских наемников, Людовик уступил, и в апреле 1503 года он навсегда передал Беллинцону Конфедерации[378]. Относительная легкость, с которой швейцарцы одержали эту победу, стала зловещим предзнаменованием на будущее.

Однако для Людовика XII эпизод с Беллинцоной был лишь незначительным раздражающим фактом на фоне планов новой экспедиции по завоеванию Неаполя. Король понимал, что вторжение в Южную Италию требует гораздо большей подготовки и сопряжено с большим риском, чем завоевание Милана. Поэтому он предпринял попытку нейтрализовать или заключить союз с теми государствами, которые могли помешать его проекту. Правительства европейских стран имели примерно те же причины противостоять французской оккупации Неаполя, что и Милана, а у некоторых были и более веские основания. Папство, особенно после смерти Александра VI, не хотело бы видеть земли по обе стороны от Рима под контролем французов. У османских турок, после неудачной попытки вторжения через Адриатическое море двадцатью годами ранее, тоже были свои амбиции в Южной Италии и они прекрасно знали о планах использовать Неаполя в качестве базы для крестового похода против них. Поэтому они усилили давление на Венецию, чтобы предотвратить её помощь Людовику.

Однако самые веские основания для противодействия французам были у Фердинанда Арагонского. Король Федериго Неаполитанский был его родственником; сам Фердинанд тоже претендовал на это королевство; а его войска занимали значительную его часть. Ему либо пришлось бы смириться с унижением, выведя войска без сопротивления, либо рискнуть войной с Францией. Поскольку Папа и Венеция были союзниками Франции, хотя венецианское правительство и советовало Людовику воздержаться от неаполитанской кампании, Фердинанд решил, что не в состоянии предотвратить французское вторжение и захват Неаполя. В сложившейся ситуации он скорее стремился извлечь для себя максимальную выгоду. Оснащение большого испанского флота, якобы для нападения на турок, убедило Людовика в том, что Фердинанд может представлять реальную угрозу его планам. Поэтому, он отправил в Испанию тайное посольство для переговоров о договоре с Изабеллой и Фердинандом. Договор был подписан в Гранаде 11 ноября 1500 года и предусматривал раздел Неаполитанского королевства между Людовиком и Фердинандом, при этом первый получал титул короля Неаполя и северную половину королевства, а второй — герцогства Апулия и Калабрия. Доходы королевства должны были быть разделены поровну, и если один монарх получал больше из своей части, он должен был выплатить другому компенсацию[379]. Этот договор должен был храниться в секрете до тех пор, пока оба короля не будут готовы к личной встрече в Неаполе[380].

Современники Людовика и более поздние историки резко критиковали короля за заключение Гранадского договора. Франческо Гвиччардини считал его "крайне неразумным", а Макиавелли посвятил несколько страниц в своём Государе ошибкам допущенным Людовиком в Италии, включая серьёзнейшую из них — приглашение в страну "очень могущественного иностранца… способного его изгнать". Уильям Прескотт, историк XIX века, осуждал как Людовика, так и Фердинанда за политический грабеж скрытый под отвратительной маской лицемерия, но он был убежден, что на французском короле лежит большая часть вины[381]. Политика Людовика в отношении Неаполя заслуживает осуждения в нескольких отношениях, но худшее заключалось в приглашении Фердинанда к участию в разделе королевства. Если Фердинанд был готов предать своего родственника, насколько же быстро он мог бы обернуться против французского короля?

Не обращая внимания на опасность и отказавшись от предложения Федериго о единовременной выплате 100.000 дукатов и ежегодной дани в течение двадцати четырех лет, Людовик в начале июня 1501 года отправил на Неаполь 1.000 жандармов и 10.000 пехотинцев, включая 5.000 швейцарцев. Ещё в мае он обратился к Болонье с просьбой о свободном проходе его армии через её территорию[382]. Командование экспедицией было поручено уже воевавшему в Италии Беро Стюарту д'Обиньи. Тем временем из Марселя отчалил мощный галерный флот, с несколькими тысячами солдат на борту, под командованием кузена Людовика, Филиппа Клевского. Когда армия подошла к Риму, французский и испанский послы при папском дворе раскрыли Александру VI секретное соглашение между их государями. Папа с энтузиазмом воспринял эту новость и издал буллу, назвав двух королей своими вассалами за Неаполь, все ещё считавшимся папским фьефом. Ещё в 1499 году Папа низложил короля Федериго за его переговоры с турками. Александр VI с размахом принял французских капитанов и приказал Чезаре присоединиться к ним со своими войсками[383].

Федериго не знал о предательстве своего родственника до публикации папской буллы и поэтому позволил арагонскому флоту причалить в Калабрии и высадить экспедиционный корпус, а также отправил своего сына к испанцам в качестве заложника. Поскольку несколько ключевых неаполитанских крепостей уже были захвачены, он собрал оставшиеся войска в Капуе. Город был хорошо укреплён, но как только прибыл французский артиллерийский парк, защитники не захотели рисковать и испытывать на себе действие осадных орудий. После нескольких выстрелов они согласились на переговоры о капитуляции. По-видимому, во время переговоров гарнизон проявил халатность в обороне стен, поскольку французские войска бросились на штурм и ворвались в город. Хотя французы в ходе кампании до этого момента вели себя с необычайной выдержкой (Стюарт был строгим поборником дисциплины), оказавшись в Капуе они предались безжалостному грабежу и насилию. Согласно некоторым источникам, Чезаре Борджиа отобрал тридцать или сорок самых красивых женщин города и отправил их в Рим[384].

Когда весть о разграблении Капуи распространилась по Южной Италии, никто больше не хотел оказывать сопротивление. Федериго бежал на Сицилию, и 4 августа Стюарт беспрепятственно вошёл в Неаполь. Там ему удалось держать своих людей под контролем, поэтому повторения событий в Капуе не произошло. Поскольку все его владения оказались в руках французов или испанцев, Федериго согласился сдаться французам, так как испытывал к своим испанским родственникам лишь ненависть. Его увезли во Францию, где Людовик пожаловал ему ежегодный доход в размере 20.000 ливров с герцогства Анжу и пенсию в 30.000 ливров. Федериго согласился на эти условия, чтобы, как он сказал, "избежать кровопролития"[385]. Он умер в Туре в 1504 году. Его сына отправили в Испанию, несмотря на обещание обоих командующих союзных войск, что он сможет сопровождать отца во Францию.

На данный момент сотрудничество между французами и испанцами продолжалось, поскольку они обратили своё внимание на вторую часть договора — крестовый поход против турок. После того как Людовик взял под контроль часть Италии, на него оказывалось большое давление с целью возглавить крестовый поход. Поскольку турки наступали на Венгрию и венецианские форпосты в восточном Средиземноморье, Венеция и Папа ожидали, что король возглавит усилия по сдерживанию мусульманского натиска. Людовик был готов к осуществлению этой идее, поскольку каждый христианский король той эпохи, даже Яков IV Шотландский, считал себя королем-крестоносцем, призванным спасти христианский мир. Для венецианцев наступление турок в Венгрии было столь же пугающим, как и потеря их восточных форпостов, поскольку, если бы Венгрия была завоевана, турки оказались бы на восточной границе Республики. Поэтому они и Папа обратили особое внимание Людовика на помощь королю Венгрии Уласло (Владиславу) II. Александр VI выполнил свою часть, аннулировав предыдущий брак Уласло и разрешив ему взять в жены французскую принцессу Анну де Фуа-Кандаль, дочь Гастона де Фуа-Кандаль, воспитывавшуюся при французском дворе. Брачный договор был подписан в марте 1501 года, а в июле 1502 года Анна покинула Блуа и через Венецию отправилась в Буду. Она умерла при родах в 1506 году, оставив младенца-сына, ставшего в 1516 году королем Венгрии Лайошем (Людовиком) II[386].

Стремясь выполнить условия договора Людовик XII принял непосредственное участие в борьбе с турками в Средиземноморье. С 1494 года французский галерный флот в значительно пополнился за счет средств, собранных духовенством для крестового похода. В 1499 году король отправил двадцать две галеры на помощь Венеции для защиты Лепанто от турок, но это не смогло предотвратить падение крепости. Людовик даже написал султану, требуя прекратить нападения на своего союзника, но безрезультатно[387]. Теперь же, в 1501 году, флот Филиппа Клевского, состоявший примерно из двадцати галер, прибыв в Неаполь, не нашел там для себя применения и отправился в Адриатическое море. Там он присоединился к флотам Венеции и рыцарей Мальтийского ордена, великим магистром которого был родственник кардинала Эмери д'Амбуаз. На военном совете адмиралов было решено атаковать удерживаемую османами крепость Мителена на острове Лесбос.

В середине октября, времени уже позднем для кампании в Средиземноморье, союзные галеры высадили войска и выгрузили осадные орудия у Мителены. Это была своего рода десантная операция, в которой галерный флот весьма преуспел. Но когда союзным силам предпринявшим несколько штурмов не удалось взять крепость, в дело вступила особенность галерной войны — неспособность такого флота поддерживать свою боеспособность в течение длительного времени у вражеского побережья из-за ограниченного количества воды и продовольствия, которые можно было взять на борт. В венецианском отчете также отмечалась нехватка пороха. Шесть дней спустя союзники погрузились на галеры и отплыли восвояси. Но вскоре они попали в ужасный шторм, потопивший две французские галеры, в результате чего погибло более 1.000 человек[388]. Эта злополучная экспедиция стала последним случаем, когда французы сражались с мусульманами в том, что можно назвать крестовым походом. Затем последовало два десятилетия бездействия французов в войне христианства с исламом, после чего Франция под руководством Франциска I стала выстраивать негласный союз с Османской империей, направленный против Карла V.

Известие о поражении при Мителене почти не отвлекло Людовика и кардинала д'Амбуаза от задачи создания администрации для французской части Неаполитанского королевства. Король сначала предоставил всеобщую амнистию тем, кто против него воевал, поскольку французы считали их предателями своего законного суверена[389]. Жан Николаи, магистрат Тулузского парламента, был назначен канцлером королевства с жалованием в 1.500 ливров. Хотя Николаи, как показывает его переписка, кажется честным и способным человеком, многие другие французы, назначенные на административные должности в Неаполе, таковыми не были. Людовик был в основном заинтересован в том, чтобы использовать эту возможность для удовлетворения своего окружения церковными бенефициями, должностями и земельными владениями[390]. Жадность тех, кого король поставил у власти, стала одной из главных причин недовольства французским правлением как неаполитанского народа, так и последующего поражения французских войск. Например, уважаемый капитан, Ив д'Алегр, продал венецианцам большое количество пшеницы, предназначенной для французской армии. Испанцы захватили венецианский корабль с пшеницей и переправили её своим войскам. Возможно, худшим примером кадровых решений Людовика стало назначение в конце 1501 года командующим войсками в Южной Италии, вместо Стюарта, Луи де Немура. Хотя Немур происходил из знатнейшего дома Арманьяк, он был молод и безрассуден, и не подходил на роль преемника уважаемого ветерана. Это вызвало негодование, и, что ещё серьёзнее, Немур, чтобы доказать свою состоятельность, стремился к войне с испанцами[391].

Людовик был очень заинтересован в доходах с Неаполитанского королевства, рассчитывая использовать их для оплаты итальянских кампаний. Доходы короны в 1502 году составили 571.000 ливров, в то время как расходы французской администрации достигли 560.000 ливров. Оказалось, что из Неаполя очень трудно получить что то сверх расходов на содержание гарнизонов и чиновников, и, возможно, король так и не получил ни денье. Одним из его первых действий стало распоряжение о чеканке нового дуката для Неаполя, с его именем, титулом короля Франции и Неаполя и бюстом на одной стороне, а на другой — надписью Perdem Babilonis Nomen (Я уничтожу имя Вавилона). Обычно считается, что под Вавилоном подразумевались турки, хотя существуют предположения, что это был намёк на папство[392].

В конце концов проблема раздела неаполитанских доходов между Францией и Испанией спровоцировала войну. К началу 1502 года отношения между французами и испанцами в Неаполе стали очень напряженными. Два монарха вступили переговоры, но, не дожидаясь какого-либо результата, в апреле 1502 года Немур атаковал испанцев в Апулии. Уступая французам в численности, командующий испанцев Гонсальво де Кордова отступил со своими людьми в крепость Барлетта на Адриатике, которую Немур осадил в июле[393].

Людовик был глубоко разгневан известием о возобновлении боевых действий. Он немедленно вернулся в Лион, который покинул лишь в октябре предыдущего года, и оставался там большую часть следующих двух лет, чтобы быть ближе к событиям в Италии. Король организовал регулярное почтовое сообщение между Миланом Лионом, куда стекались все новости из Италии. Эта почтовая служба считалась настолько надежной, что иностранные послы использовали её для доставки своих донесений[394]. Король отправил в Неаполь деньги и подкрепления, однако его внимание к событиям в Южной Италии было отвлечено деятельностью Чезаре Борджиа в Тоскане, угрожавшей Флоренции, близкому союзнику Франции. Взяв под свой контроль почти всю Романью, Борджиа стремился максимально расширить свои владения. Пиза, заклятый враг Флоренции, предложила Борджиа ключи от города и подняла его знамя на своих стенах. Флоренция потребовала от Людовика обуздать Борджиа и король решил отправиться в Милан, чтобы лично поговорить с Чезаре. 8 июля он прибыл в Асти и отправил Борджиа послание, с предупреждением не предпринимать никаких действий против Флоренции. Чезаре, убежденный, что он сможет разрешить любые проблемы с французским королем, отправился в Милан на встречу с Людовиком.

По прибытии Борджиа в Милан (5 августа 1502 года) Людовик тепло приветствовал его, но не стал настаивать на том, чтобы тот отказался от своих планов завоевания флорентийской территории. Король согласился предоставить Чезаре 300 копий для осуществления других его проектов. Затем оба отправились в Геную, где 26 августа Людовик  совершил официальный въезд в город. Сен-Желе и д'Отон особо отметили 3.000 генуэзских женщин, одетых в белый шелк, дамаск или тафту, участвовавших в процессии въезда[395]. В церемониях въезда короля во французские города женщин было немного, уж точно не так много, как в Генуе, славившейся своими прекрасными дамами.

Именно в связи с восхвалением красоты генуэзских женщин д'Отон представил Томмазину Спинолу, "одну из самых прекрасных итальянских дам". По словам французского хрониста, она глубоко влюбилась в Людовика, "чудесно красивого мужчину". Король же ответил ей платонической, благородной, любовью странствующего рыцаря к своей даме. Из-за своей любви к нему, как писал д'Отон, Томмазина больше не спала со своим мужем, а Людовик ответил на её чувства, проявив к генуэзцам гораздо большую щедрость в отношении налогов и привилегий, чем поначалу предполагалось. С тех пор эта романтическая история привлекает внимание историков, и они приложили немало усилий, чтобы идентифицировать Томмазину Спинолу. Хотя в Генуе в 1502 году было как минимум семь женщин с таким именем, ни одна из них не подходит по возрасту героине рассказа д'Отона. Что ещё более важно, ни одна из них не умерла в 1505 году, как выходило по рассказу д'Отон, утверждавшего, что Томмазина умерла от тоски услышав ложное известие о смерти короля во время тяжёлой болезни[396]. Существуют и другие версии этой истории. Одна из них, датированная 1562 годом, предполагает, что Людовик, услышав о знаменитой красоте дамы и задаваясь вопросом, естественная она или результат макияжа, посетил её дом рано утром, когда она ещё лежала в постели. Когда дама появилась перед королём в пеньюаре без макияжа, Людовик обнаружил, что она ещё красивее, чем ему говорили[397]. Другая версия, представленная в биографии короля написанной Бернаром Кийе, предлагает гораздо менее благородное объяснение этой истории. Опираясь на тот факт, что в 1502 году одной из Томмазин было двадцать три года, и она была замужем за стариком, Кийе предположил, что городские власти заставили её попытаться соблазнить короля, чтобы убедить его проявить щедрость по отношению к их городу. Кийе не делает вывода о том, удалось ли ей это, лишь отмечая, что Людовик действительно был милостив к Генуе[398].

Приём Борджиа был не единственным делом, совершённым тем летом Людовиком в Италии. Он тщательно изучил администрацию Милана и обнаружил, что все его чиновники, кроме одного, выполняли свой долг преданно и справедливо. Исключением ста канцлер Пьер Сасьерже, епископ Люсона, на которого поступило множество жалоб. Сасьерже немедленно заменили, поскольку "король не имеет обыкновения держать на службе кого-либо, чьё злоупотребление служебным положением было очевидно". После визита в Геную Людовик и Борджиа вернулись в Асти, где Чезаре попрощался с королём. Затем Людовик отправился во Францию и прибыв в Гренобль 15 сентября[399].

К несчастью для своих перспектив в Неаполе, Людовик не уделил такого же внимания своим военачальникам, поскольку командующий французской армии, Луи де Немур, упустил прекрасную возможность изгнать испанцев. Ожидаемая быстрая победа так и не состоялась, потому что Немур отказался от штурма Барлетты, ожидая, что она вот-вот капитулирует. Тем временем в регион стали прибывать дополнительные испанские войска, в вот большая часть запланированных французских подкреплений была перенаправлена на нужды Чезаре Борджиа. В январе 1503 года один местный дворянин, заметив резкое наращивание сил Гонсальво де Кордова, предсказал скорую победу испанцев[400].

В феврале французы потерпели первое чувствительное поражение, когда небольшая флотилия галер под командованием Прежена де Биду, действовавшая в Адриатике, был захвачена испанцами в гавани Отранто. Отранто был венецианским владением, и Прежен был введён в заблуждение обещанием его губернатора не позволить испанцам напасть на него там. Узнав эту новость Людовик пришёл в ярости на своего бывшего союзника. Вскоре после этого заметив венецианского посла на мессе король на протяжении всей службы резко высказал ему упрёки. Посол же сообщил на родину, что из-за мессы не мог расслышать из тирады Людовика ни слова. Король потребовал от Венеции компенсации за потерю галер, но Республика отказала[401].

Скука от вялотекущих военных действий на юге Италии привела к трём событиям, заворожившим как современников, так и последующих историков. Все они были связаны с индивидуальными поединками, и в первых двух участвовал Пьер де Баярд, "рыцарь без страха и упрека", как его вскоре стали называть. Он был родом из Дофине и воевал в Италии с 1494 года, заслужив репутацию доблестного и отважного воина. Первым из трёх знаменитых событий стала так называемая "Битва одиннадцати", поскольку в рамках турнира с обеих соперничающих сторон в поединке участвовали одиннадцать рыцарей. Это произошло из-за насмешек французов, называвших испанских кабальеро трусами за отказ вступить в рукопашный бой с французскими жандармами и за их репутацию убийц лошадей. Разъяренные насмешками, испанцы предложили доказать французам их неправоту. С каждой стороны было выбрано по одиннадцать рыцарей, и поединок состоялся в Трани под венецианским арбитражем. Через некоторое время после начала сражения в седле осталось только два француза, но эти двое, Баярд и Франсуа д'Юрфе, так отважно бились с девятью оставшимися испанцами, что свели результат к ничьей[402].

Вскоре после этого Баярд, возглавляя небольшой отряд французских жандармов, разгромил более крупный отряд испанцев и захватил в плен их капитана, Алонсо де Сотомайора. После освобождения за выкуп Сотомайор обвинил Баярда в том, что тот обращался с ним не как с благородным человеком. Узнав об этом оскорблении своей чести, Баярд потребовал, чтобы Сотомайор отказался от своего обвинения или встретился с ним в поединке. Сотомайор, конечно же, не мог отказаться от своих слов, и 1 февраля 1503 года они встретились в Трани, чтобы сразиться насмерть. Поскольку вызов был брошен Баярдом, Сотомайору был предоставлен выбор стиля боя и зная о репутации француза как отличного кавалериста, испанец решил сражаться пешим, поскольку был крупнее и сильнее соперника. Тем не менее, во время поединка Баярд нанёс противнику меткий удар кинжалом в шею и убил его наповал[403].

Третье событие произошло без участия Баярда. После короткого боя, в котором были захвачены в плен несколько французских жандармов, испанский капитан отдал боевые почести отряду итальянцев, сражавшихся вместе с ним. Французы были глубоко оскорблены тем, что итальянцы, которых они постоянно побеждали, удостоились такой чести и после обмена оскорблениями было решено, что тринадцать французских воинов сразятся с тринадцатью итальянцами. В последовавшем коллективном поединке, произошедшем опять-таки под Трани, к огромной радости всей Италии победа досталась итальянцам[404]. Помимо демонстрации уровня скуки, должно быть, царившей во всех войсках находившихся в Южной Италии, эти эпизоды показывают, что дух рыцарства, хотя уже и декадентский, на рубеже XVI века все ещё процветал.

Однако вскоре после этих примечательных эпизодов произошло настоящее сражение. Оно было подготовлено серией дипломатических переговоров, предпринятых Людовиком с целью укрепить шаткое господство своих войск в Неаполитанском королевстве. Ему удалось установить тесные отношения с эрцгерцогом Филиппом Габсбургом, сыном императора Максимилиана, зятем Фердинанда и Изабеллы и правителем Нидерландов. В начале 1503 года Людовик пригласил Филиппа посетить Францию, через которую тот проезжал годом ранее по пути в Испанию. Два государя встретились в Лионе и 5 апреля 1503 года подписали договор, который должен был распространяться не только на подписавших его лиц, но и на Максимилиана и испанских монархов. Он подтверждал брачный договор, заключенный годом ранее, согласно которому малолетняя дочь Людовика, Клод, была обручена с сыном Филиппа, Карлом, примерно того же возраста. Новый договор предусматривал, что после свадьбы оба ребёнка получат во владение Южную Италию. А до этого события двумя частями Неаполитанского королевства будут управлять французский и испанский наместники, а все боевые действия должны быть немедленно прекращены[405].

В честь нового мирного договора в Лионе и Париже были проведены празднества[406], а Людовик и Филипп отправили депеши двум командующим с требованием прекратить боевые действия и вернуть недавно захваченные территории. Людовик также остановил запланированную отправку в Неаполь дополнительных войск. Однако Фердинанд и Изабелла едва ли считали себя обязанными соблюдать договор подписанный их зятем. Двумя месяцами ранее они в письме Гонсальво де Кордова заявили, что не намерены заканчивать войну, а целью поездки Филиппа во Францию было ввести Людовика в заблуждение. Маловероятно, что Филипп об этом знал[407]. Когда Фердинанд и Изабелла узнали о договоре подписанном Филиппом, они заявили, что он превысил свои полномочия и был обманут французским королем[408]. Гонсальво де Кордова было приказано игнорировать распоряжения Филиппа и продолжать войну. Получив подкрепления с Сицилии, Великий Капитан (как называли Гонсальво) вывел своих людей из Барлетты. Луи де Немур собрал свои войска и в апреле 1503 года двинулся ему навстречу. Узнав о приближении французов, Гонсальво остановил свою армию у подножия холма близ города Чериньола. Уже существовавший ров вокруг подножия холма был углублен и расширен, а за ним насыпан земляной вал. В дно рва были вбиты заточенные колья. Большая часть из 7.000-й армии Гонсальво состояла из пехотинцев, основная масса которых была испанскими аркебузирами, фланкировавшими корпус германских пикинеров. Войска Немура, как это было типично для французской армии, имели значительный перевес в кавалерии. Французский командующий построил свою армию в три стандартные баталии, но их расположение было весьма необычным. Правофланговая баталия состоявшая из кавалерии была выдвинута вперёд; за ней по диагонали находилась центральная баталия швейцарских пикинеров; а левофланговая баталия из немецких и французских арбалетчиков — далеко позади. Несколько самых опытных французских капитанов не советовали атаковать хорошо укрепленную испанскую позицию. Но Немур был полон решимости доказать свою состоятельность, к тому же капитаны швейцарцев заявили, что покинут французскую армию, если командующий не отдаст приказ о атаке. Немур повел войска на врага, но уткнулся в ров. Когда Немур ехал вдоль рва в поисках места для переправы, в него попала пуля выпущенная из испанской аркебузы, и сразила его насмерть. Тем временем швейцарские пикинеры достигли рва и под сильным ружейным огнём попытались его форсировать, но потеряли темп наступления и не смогли оттеснить вражеских пикинеров от вала на противоположной стороне. Потери от огня аркебуз быстро росли, и французская армия нарушив строй побежала, а жесткое преследование со стороны испанцев привело к гораздо большему числу жертв[409].

Битва при Чериньоле стала первым случаем, когда огнестрельное оружие стало решающим фактором победы в сражении. Это также стало первым крупным сражением, в котором испанцы одержали победу над французами; таким образом, это стало важным поворотным моментом, ознаменовавшим возвышение Испании как военной державы и её общим превосходство над Францией на следующие 140 лет. В более приближенной перспективе поражение при Чериньоле оказалось катастрофическим для французских интересов в Южной Италии. Большинство французских крепостей, в значительной степени лишённых гарнизонов, быстро сдались, когда испанская армия проходила мимо них по пути в Неаполь, с энтузиазмом приветствовавший Гонсальво. Оставшиеся французские силы, 2.000 пехотинцев и 300 жандармов, отступили в мощную крепость Гаэта на побережье к северу от Неаполя.

Тем не менее, обладание Гаэтой дало французам плацдарм для возвращения утраченных территорий, и Людовик XII неустанно принялся собирать новую армию для отправки в Неаполь. В письме к своим офицерам в Гаэте Людовик указал, что он все ещё надеется, что испанские монархи отвергнут действия Гонсальво и будут соблюдать договор, подписанный с эрцгерцогом Филиппом, но своей стороны он неустанно трудится над оказанием им помощи по суше и по морю[410]. В обращении к городу Парижу король просил выделить субсидию в размере 40.000 ливров, чтобы помочь компенсировать убытки, причиненные "злым и вероломным поворотом", совершенным испанскими монархами "после того, как их зять с их согласия принёс присягу на мирном договоре". Но Париж предложил только 20.000 ливров на что Людовик ответил новой просьбой о 30.000 ливров, и город в конце-концов согласился[411]. Ожидалось, что другие города королевства внесут свой вклад в том же размере, что и Париж; но дворяне, обычно очень скупые в отношении пожертвований короне, внесли более щедрые суммы. Пьер де Жье пожертвовал 25.000 ливров, а финансисты Жак де Бон и Тома Бойе внесли по 20.000 ливров каждый. Магистры провинциальных парламентов и фискальных судов также были обложены денежными поборами[412]. Бальи Дижона был отправлен в Альпы для вербовки швейцарцев, а самый уважаемый французский капитан Луи де Ла Тремуй вызван из отставки, чтобы возглавить новую армию.

В начале июня 1503 года, чтобы оправдать действия Гонсальво де Кордова, в Лион прибыли послы из Испании. Между эрцгерцогом Филиппом, всё ещё находившемся в городе, Людовиком и послами произошла очень ожесточённая перепалка. Испанцы утверждали, что Филипп не имел полномочий связывать их государей договором. Филипп со своей стороны возражал, что у него есть письмо скреплённое их печатями, дающее ему право вести с французским королём переговоры. Послы ответили, что если Людовик хочет заключить договор с Испанией, ему нужно иметь дело непосредственно с Фердинандом и Изабеллой, а не полагаться на то, что их зять "вытащил из рукава". Филипп так разгорячился, что ему пришлось удалиться в свои покои, но вскоре он вернулся, и заявил Людовику, что он не сделал ничего, за что его можно было бы упрекнуть. Людовик ответил, что знает о доброй воле эрцгерцога, и приказал послам покинуть его королевство в течении трёх дней если они не хотят ощутить на себе последствия[413].

После этого скандального эпизода Людовик решил заставить испанских монархов отречься от действий Гонсальво, отправив к испанскому побережью флот и две армии через Пиренеи в двух разных местах, созвав для этого феодальное ополчение. Но ни одна из этих мер не привела к какому-либо существенному успеху и в конце октября 1503 года Людовик был вынужден заключить перемирие на испанском театре военных действий, что позволило Фердинанду сосредоточиться на Италии[414].

Летом 1503 года Людовик также был занят усилением и пополнением запасов оставшейся части своей армии в Южной Италии. Так например, в начале июня в Неаполь отплыли четыре карака (больших грузовых судна) с 500 генуэзскими арбалетчиками и 7.000 кастрами (сastres — архаичная французская мера объёма для сыпучих грузов) пшеницы. Месяц спустя армия Ла Тремуя численностью в 1.200 жандармов и 10.000 пехотинцев двинулась в Италию[415]. Но когда французы приблизились к Риму, пришло известие о смерти Александра VI. Внезапность его смерти и скорость, с которой его тело распухло и почернело, в ту эпоху считались вескими основаниями для подозрения на отравление, но оно так и не было подтверждено. Борджиа оказывали Людовику помощь, хотя она всегда носила корыстный характер. Например, незадолго до своей смерти Папа предложил французскому королю покрыть две трети расходов на войну, если Чезаре будет присвоен титул короля Сицилии[416]. Поэтому Людовик вряд ли сожалел о потере такого союзника, к тому же появилась возможность посадить на престол Святого Петра своего настоящего друга — кардинала д'Амбуаза, чье стремление стать Папой давно было всем очевидным.

Когда известие о смерти Александра VI достигло Лиона, Людовик немедленно приказал Ла Тремую остановить армию в окрестностях Рима, чтобы повлиять на конклав по избранию нового Папы. Он также рассчитывал, что Чезаре поддержит кандидатуру д'Амбуаза и побудит контролируемых им кардиналов проголосовать за француза. Однако Чезаре в это время был серьёзно болен и не мог сделать то, что ожидал Людовик, к тому же хотя он и не был так сильно заинтересован в избрании д'Амбуаза. Таким образом, Папой был избран компромиссный кандидат — болезненный 63-летний кардинал Франческо Тодескини-Пикколомини, принявший имя Пий III и правивший менее двух месяцев[417]. Задержка у Рима, вызванная выборами Папы, дорого обошлась для французской армии. Жара в разгар итальянского лета привела к распрастранению дизентерии и особенно малярии, столь распространенной в окрестностях Рима. Но более серьёзной проблемой стало то, что заболевший Ла Тремуй был вынужден вернуться во Францию и Людовику пришлось заменить его итальянским кондотьером Франческо Гонзага, маркизом Мантуи. Маркиз был уважаемым и опытным военачальником, но он не смог завоевать преданность французской армии так, как это сделал Ла Тремуй[418].

Гонсальво де Кордова воспользовался дополнительными шестью неделями, которые дали ему французы, чтобы создать сильную оборонительную позицию вдоль южного берега реки Гарильяно, впадающей в море в нескольких милях к югу от Гаэты[419]. Гарильяно имела слишком сильное течение, чтобы перейти её вброд, поэтому когда в начале октября французская армия прибыла в этот район, Гонзага, после некоторых колебаний относительно дальнейших действий, приказал французскому флоту подняться вверх по реке, чтобы построить мост из составлявших его судов. Прежен де Биду, справлявшийся с большинством поставленных перед ним задач, сумел построить плавучий мост, и сделал это настолько хорошо, что он не смотря на быстрое течение реки продержался два месяца. Прежде чем испанцы поняли, что произошло, небольшой отряд французских жандармов перебрался по мосту на другой берег и занял там позиции. Противник попытался выбить французов, и в последовавшей ожесточенной битве Баярд укрепил свою и без того блестящую репутацию, и если верить его биографу, он почти в одиночку сдерживая натиск 200 испанцев. Независимо от реального боевого мастерства Баярда, французы сохранили контроль над мостом, но Гонзага не решился развить наступление поскольку Гонсальво де Кордова разместил чуть дальше моста весьма внушительный отряд.

Обе армии расположились недалеко от моста, ожидая подходящего момента. Но уже наступил ноябрь, и погода стала настолько ужасной, что местные жители считали её худшей за всю историю наблюдений. Армии быстро истощили регион, лишив его продовольствия и фуража, хотя в этом отношении французы были в более выгодном положении, поскольку они были ближе к Риму, чем испанцы к Неаполю, и могли бы быстрее и легче получать оттуда припасы. Однако французские агенты в Риме были заняты разделом и присвоением большей части казённых денег, отправленных на поддержку армии[420]. Таким образом, французские войска находились в таком же бедственном положении, как и испанские, но ни жандармы, ни швейцарцы не переносили невзгоды так стоически, как испанские крестьяне, составлявшие большую часть армии Гонсальво де Кордова. Возможно, ещё хуже для французов было то, что нехватка фуража привела к падежу лошадей, а боеспособность их армии — жандармерии и артиллерии — зависела именно от этих тягловых животных.

В конце декабря 1503 года Гонсальво де Кордова, стремясь избавить своих людей от страданий, решил предпринять решительный ход[421]. Незаметно для врага собрав необходимые материалы, он соорудил собственный наплавной мост и под покровом темноты перебросил его через Гарильяно. Занятые охраной своего моста, французы не знали, что испанцы переправились через реку, пока враг не атаковал их на ихней же стороне. Французские капитаны поспешно решили отступить с боями к Гаэте и призвали Прежена де Биду подняться со своими галерами вверх по реке и загрузить тяжелую артиллерию. Но надежды некоторых французов на скорое возвращение на родину рухнули, когда несколько галер Прежена, нагруженных тяжелыми орудиями и людьми, затонули в устье Гарильяно. Арьергард отступающей французской армии состоял из пехоты, а Баярд, под которым, по словам его биографа, были убиты три лошади, и другие жандармы сумели задерживать испанцев, до тех пор пока большая часть французов не добралась до Гаэты.

Но передышка в Гаэте была лишь временной, поскольку Гонсальво де Кордова быстро подошёл под стены крепости, чтобы её осадить. Французы, ни морально, ни физически, не были готовы выдержать ещё и осаду, поэтому отправили к Гонсальво де Кордова герольда с просьбой о перемирии. Учитывая, что его войска едва ли лучше французов подготовлены к длительной осаде, Гонсальво де Кордова предложил условия капитуляции. Французы должны были эвакуироваться из Гаэты, оставив всё своё оружие и припасы, и могли свободно вернуться во Францию либо по морю, либо через Италию. 1 января 1504 года испанцы вошли в последний крупный французский оплот в Неаполитанском королевстве. Но несколько французских гарнизонов всё ещё оставались в разбросанных по региону крепостях. В частности, известный капитан Луи д'Арс удерживал в Апулии крепость Веноса. Испанцы предприняли попытку выбить его оттуда, но Веноса держалась до тех пор, пока Людовик XII, отчаявшись, не приказал д'Арсу покинуть свой пост и вернуться во Францию. Д'Арс и его небольшой отряд гордо и полном порядке продвигались по Италии, в отличие от нескольких тысяч выживших из Гаэты, многие из которых так домой и не вернулись. Когда д'Арс прибыл ко двору в Блуа, Людовик, пытаясь спасти хоть какую-то гордость и честь после поражения в Неаполе, встретил его как героя-завоевателя[422].

Когда Людовик получил известие о капитуляции Гаэты, он философски заметил: "Если на этот раз беда поразила меня до глубины души, то в другой раз удача позволит мне компенсировать потери, ибо моё несчастье не безнадёжно"[423]. В действительности, он ни в коем случае не хотел отказываться от своих претензий на Неаполитанское королевство, даже если в обозримом будущем было мало шансов собрать ещё одну армию, чтобы вернуть его силой. Поэтому, чтобы обеспечить свои права в Южной Италии, Людовик на некоторое время прибегнул к сложным дипломатическим маневрам.

Король также не стал философствовать в своих ответах тем, кого он считал виновными в катастрофе в Неаполе. Он отказался отправить оставшимся в живых офицерам и солдатам разгромленной армии деньги или транспорт для возвращения во Францию. Однако стоит учитывать и то, что после потери в устье реки Гарильяно флотом Прежена де Биду большинства судов, в Средиземном море осталось всего пять французских галер и Людовик не осмелился рисковать ими во время зимних штормов[424]. Французские солдаты, совершенно обнищавшие, брели через Италию на север, а итальянцы плохо обращались с ними в отместку за оскорбления и высокомерие проявленное ими прошедшим лета. Даже закоренелые недруги были тронуты видом этих несчастных людей, "ограбленных крестьянами… и бредущими почти голыми в Рим". Один флорентиец писал: "Король Франции не послал им никакой помощи, и, казалось, совсем о них забыл"[425]. Нет точных данных о том, сколько солдат добралось до своих домов, но, судя по отчетам итальянских дипломатов, их число было небольшим. Даже самые высокопоставленные офицеры, такие как Ив д'Алегр, не смогли вернуться во Францию — в их случае потому, что Людовик отказал им в разрешении на въезд в королевство. Губернатору Людовика в Милане было приказано задержать всех тех капитанов и пехотинцев, которые плохо служили королю в Неаполе[426].

Если обращение Людовика с разгромленной армией было суровым, то ещё больший гнев он обрушил на своих финансовых чиновников в Неаполе. Их обвинили в хищении у короля 1.200.000 ливров, предназначенных для армии. Луи де Сандрикур, бальи Блуа и соратник Людовика с юности, сказал ему, что злоупотребления казначеев стали причиной гибели 30.000 французских солдат и 2.000 жандармов. Около двадцати фискальных чиновников, служивших во Франции и Италии во время кампании, были обвинены в хищении, но число осужденных было значительно меньше. Пятеро были приговорены к конфискации имущества, трое из которых получили дополнительное наказание в виде позорного столба. Двоим чиновникам, приговоренным к смертной казни, было даровано помилование с заключением в тюрьму. Однако один из них, бальи Дижона, самый видный из обвиняемых чиновников, вскоре был полностью помилован возвращен на свои должности. По-видимому, никто так и не был казнён. Судебные процессы проходили в ряде городов по всей Франции, что породило предположения о том, что Людовик пытался восстановить доверие народа к королевской администрации и убедить людей в том, что поражение в Неаполе было виной нескольких злоумышленников[427]. Тем не менее, все усилия Людовика по наказанию своих фискальных чиновников, его бессердечное пренебрежение страданиями своих солдат и горячие желания исправить ситуацию не смогли изменить один очень важный момент: Неаполитанское королевство, так легко завоеванное десять лет назад, было безвозвратно потеряно.