Если абстрагироваться от примитивной политизации и столь же примитивной критики, аллегория «Скотный двор» предлагает как положительные, так и отрицательные свидетельства, представляющие непреходящий интерес.

Замысел притчи возник у Оруэлла, когда он «увидел мальчугана лет десяти, ехавшего на подводе по узкой дорожке и хлеставшего лошадь, когда она пробовала свернуть в сторону. Меня поразило, что если бы только такие животные осознали свою силу, мы бы не имели над ними никакой власти, и что люди эксплуатируют животных точно так же, как богатые эксплуатируют пролетариат»[68].

Это понимание уже заметно отличается от итогового воплощения идеи. Интересна скорость его метафорического перехода от животных к пролетариату, поскольку в ней чувствуются отголоски прежнего отношения к беднякам как к животным — сильным, но глупым. Люди здесь и в самой повести, разумеется, показаны эксплуататорами. И самое худшее в свиньях-большевиках в этой истории — то, что они становятся неотличимы от пьяных, жадных и жестоких людей. Благородным же зверем выступает рабочий конь Боксёр.

Это стоит рассматривать параллельно с замечаниями Оруэлла о гуигнгнмах и еху Свифта[69]. Оруэлл сходу диагностирует у Свифта отвращение к человеку и явную симпатию к животным, но далее отмечает, что на самом деле гуигнгнмы (которых он находит непривлекательными) больше похожи на людей, чем еху, представляющие собой сознательную деградацию. Здесь замешаны очень сложные чувства. Cильные, но глупые лошади в «Скотном дворе» описаны с огромным уважением и жалостью. Люди же и свиньи — умные, расчётливые, жадные и жестокие. Это явно больше, чем просто рабочая аналогия. Это глубокая, даже физическая реакция.

Другой элемент этой аналогии — эксплуатация. Если бы они осознали свою силу, мы бы не имели над ними никакой власти. Оруэлл здесь размышляет о чём-то большем, чем политический акт, о целом спектре взаимосвязей в том, как человек использует животных и природу. Мысль, к которой он переходит далее, в любом другом контексте показалась бы крайне удивительной:

«Я попытался проанализировать теорию Маркса с точки зрения животных. Для них было очевидно, что концепция классовой борьбы в человеческом обществе — чистая иллюзия, поскольку, когда надо было эксплуатировать животных, все люди объединялись против них: настоящая борьба ведётся между людьми и животными. Отталкиваясь от этого исходного тезиса, было уже нетрудно разработать сюжет моей повести»[70].

Настоящая борьба между животными и людьми: действительно ли это центральная тема «Скотного двора»? Трудно утверждать подобное, чтобы не разрушить при этом саму основу повествования. Мне кажется, на самом деле происходит вот что: глубокое отождествление трудящихся и эксплуатируемых животных с трудящейся и эксплуатируемой беднотой сохраняется, почти незаметно, как фундамент для разоблачения той «чистой иллюзии... классовой борьбы в человеческом обществе» — под людьми здесь понимаются капиталисты и революционеры, старый правящий класс и новый, на которые, каковы бы ни были их различия и конфликты, всегда можно рассчитывать в деле угнетения тех, на чьих плечах они держатся, и даже — как в финале повести — в готовности сплотиться против них. Здесь Оруэлл выступает против чего-то большего, чем просто советский или сталинский опыт. Отрицается и самосознание рабочих, и возможность подлинной революции.

Это отрицание, я бы сказал, бесчеловечно. Но парадокс Оруэлла как раз в том, что на этом фундаменте отчаяния он умудряется взрастить живой и деятельный гуманизм: чувство товарищества среди страждущих, которое он ощущает очень глубоко, а также — в более активном ключе — критический скептицизм эксплуатируемых, тот неожиданный вид сознания, который пронизывает всё повествование. Я уже говорил, что «Скотный двор» уникален среди книг Оруэлла, потому что в нём нет «фигуры самого Оруэлла» — того самого одиночки, который восстаёт против конформизма, но в итоге оказывается побеждён и поглощён системой. Этот образ здесь скорее спроецирован на коллективное действие: именно это происходит с животными, которые освобождают себя, но затем, через насилие и обман, снова оказываются в рабстве.

Коллективная проекция имеет ещё один эффект. Происходящее, при всей его горечи, становится общим, а не изолированным опытом; и надрыв истерзанных нервов, безысходность одинокого пути сменяются в критическом повествовании живым, открытым диалогом. В самом процессе глубокого осмысления и вскрытия опыта поражения проявляется парадоксальная уверенность, твёрдый, живой и ироничный интеллект. Благодаря этому Оруэллу удаётся создать исключительно сильную и чистую прозу. «Все животные равны... но некоторые животные равнее других». Неудивительно, что эта фраза вошла в обыденную речь, обретя смысл гораздо более глубокий, чем просто сатира на предательство революции. Это одно из тех непреходящих утверждений о пропасти между иллюзией и реальностью, теорией и практикой, которое охватывает очень широкий спектр явлений. Во многих эпизодах «Скотного двора» этот мощный и освобождающий интеллект превращает горькое восприятие в активную и конструктивную критику. Помимо частностей конкретной аналогии и, как ни парадоксально, помимо более фундаментального отчаяния, это живое осознание объединяет и даёт опору. Даже последняя печальная сцена, где обманутые животные переводят взгляд с человека на свинью и со свиньи на человека и не могут их различить, несёт в себе чувство, выходящее за рамки разочарования и поражения. Понимание того, что они одинаковы, потому что действуют одинаково (невзирая на ярлыки и формальности) — это момент обретения сознания, потенциально освобождающее открытие. В своём малом масштабе и в своих ограниченных рамках «Скотный двор» обладает радикальной энергией, которая выходит далеко за пределы своего исторического контекста и обретает собственную форму бессмертия.