Толкование этой аллегории совершенно очевидно. Майор, Наполеон, Снежок — это Ленин, Сталин и Троцкий; Пилкингтон и Фредерик — две группы некоммунистических держав; марксистский тезис в изложении Майора гласит, что общество разделено на эксплуататоров и эксплуатируемых, и всё, что нужно сделать эксплуатируемым, — это восстать, изгнать эксплуататоров и захватить «прибавочную стоимость», которую они ранее присваивали; тезис Актона о развращении властью[155] и тезис Бёрнема, что лидеры эксплуатируемых, использовав демагогию равенства для избавления от старых эксплуататоров, создают на их месте не бесклассовое общество, а утверждают себя в качестве нового правящего класса; жадность и беспринципный прагматизм некоммунистических государств, которые с радостью готовы свергнуть коммунистов силой, пока думают, что это будет легко, однако начинают говорить о мире, когда задача усложняется и когда они понимают, что могут использовать коммунистов для удовлетворения собственной алчности; бесчестье среди отъявленных мерзавцев, в результате которого, — хотя жадность и стирает границы исходной идеологии, превращая свиней в людей, а людей в свиней, — мерзавцы всё равно ссорятся между собой, как поссорились нацисты и коммунисты, не из-за идеологических разногласий, а потому, что в обществе абсолютной подлости и двуличия нет места для доверия. Это толкование настолько очевидно, что ни один серьёзный критик не станет его оспаривать. Тех критиков из России, которые заявляли, будто видят в повести лишь общую сатиру на бюрократию без привязки к конкретной стране, вряд ли можно воспринимать всерьёз.

Однако даже полное согласие с политическими взглядами Оруэлла само по себе не сделало бы «Скотный двор» великим произведением искусства. Мир полон аллегорических басен, в которых та или иная страна олицетворяется тем или иным животным, и большинство из них — весьма занудные творения, причём независимо от нашего согласия или несогласия с выраженным в них мнением. Великой книге аллегорических басен требуется как высокое литературное достоинство, так и благая цель. И таким достоинством «Скотный двор», безусловно, обладает. Как справедливо утверждал сам Оруэлл, «Скотный двор» «был первой книгой, в которой я попытался с полным сознанием того, что делаю, сплавить воедино политическую и художественную цели»[156], — и ему это удалось.

Проблемы, которые ставит эта своеобразная художественная форма, заставляющая животных вести себя подобно людям, вполне очевидны. Писатель должен на всём протяжении повествования успешно выдерживать тонкий и причудливый баланс. Как справедливо отмечает Сэмюэл Джонсон в своей критике поэмы Драйдена «Лань и Пантера»[157], изначально есть некая абсурдность в том, чтобы заставлять животных обсуждать сложные интеллектуальные проблемы — природу церковной власти в случае с Драйденом или коммунистическую идеологию у Оруэлла. Эту абсурдность можно спасти от насмешек лишь в том случае, если автор способен излагать свои аргументы предельно простыми словами и черпать иллюстрации из реалий животной жизни. В этом Оруэлл добивается максимально возможного успеха — к слову, гораздо большего, чем Драйден, который в пылу дискуссии часто забывает, что носителями этих идей являются животные. Практические трудности подобного допущения нужно либо игнорировать, либо разрешать внешне простым, эффектным и, по возможности, увлекательным способом. Поскольку в реальности они очевидно неразрешимы, автор лишь выставит себя на смех, если позволит себе увязнуть в нудных и подробных объяснениях, которые в конечном счёте по самой своей природе ничего объяснить не могут. Поэтому Оруэлл совершенно прав, когда попросту игнорирует языковые трудности, принимая как данность, что животные могут общаться друг с другом посредством речи — или что новое предписание, запрещающее любому животному лишать жизни другое животное, можно применить без каких-либо иных последствий, кроме сравнительно мягкого, постепенного роста поголовья скота. Он имеет полное право рассказать нам историю двух нападений людей с целью вернуть ферму, но при этом отказывается портить своё повествование, позволив людям пойти на крайние меры, которые они очевидно предприняли бы, окажись они в столь невозможной ситуации. Способы, с помощью которых животные обращают людей в бегство, разумеется, выглядят крайне неубедительно, если вообще рассматривать их всерьёз. Столь же нелепо было бы растягивать на целые страницы описание того, как животные строят ветряные мельницы или как они пишут заповеди на стене. Комизм ситуации лишь усиливается от того, что автор уделяет всего одно мимолетное предложение описанию того, как они тащат камень на скалу, чтобы он разбился на подходящего размера куски при падении с кручи, или как Крикун карабкается по лестнице, чтобы намалевать своё послание.