Так сложилось, что село Кидекша изначально — и по воле судьбы, и вследствие политических устремлений князя Юрия Долгорукого — в какой-то момент стало известным, значимым поселением в средневековой Ростово-Суздальской Руси. Здесь были построены храм, княжеский терем, земляной вал. Видимо, Кидекша, как древнее поселение, неслучайно привлекала внимание князей. Археологические раскопки представили немало артефактов той эпохи. В течение 150 лет в разные годы в Кидекше и ее окрестностях работали археологи Алексей Сергеевич Уваров, Николай Николаевич Воронин, Алексей Дмитриевич Варганов, Татьяна Александровна Чукова, Валентин Васильевич Седов, Мария Владимировна Седова, Николай Андреевич Макаров и др. Преимущества и достоинства усадьбы или загородной резиденции Юрия Долгорукого стали своего рода неколебимой основой для дальнейшего сохранения и возрождения самого поселения: место слияния двух рек — Нерли и Каменки, перспективный водный путь, сочетание высокого и низкого берегов Нерли, храм в честь первых русских святых (1152), сухопутная дорога от Суздаля в направлении на восточные и северо-восточные русские поселения и удобная переправа (брод, лодочная, в будущем — мост); практически равнинная с пологими холмами местность вдоль Нерли (до слияния с рекой Клязьмой) вплоть до Боголюбова.
Село Кидекша.
longtaildog / Shutterstock
Все эти преимущества и достоинства были и остаются яркими географическими и архитектурными доминантами для трансляции разнообразных кидекшских преданий и легенд. Именно вокруг них и о них складывались всевозможные истории, и именно они способствовали концентрации и удержанию этих историй в памяти старожилов. Возможно, только благодаря тому, что в устных преданиях фигурируют и доныне существующие конкретные материальные объекты и вещественные реалии тех далеких веков, кидекшские предания и удалось зафиксировать. Они, словно живые свидетели времен, — своеобразная опора, на которой зиждется сюжетная конструкция.
Особый интерес представляют предания, которые преподносятся информантами как «семейные», «родовые», что, безусловно, придает им определенный вес, значимость. К таковым относятся предания о якобы произошедшем сражении при Кидекше и силаче, по-видимому воине, отличившемся на поле боя. Упоминания о таких, казалось бы, далеких событиях не вызывают сомнений: Суздальская земля на протяжении двух с половиной столетий испытывала разорительные набеги татаро-монгольских отрядов. Факт, что Кидекша подвергалась разорениям, подтверждают не только раскопки, но и летописные свидетельства (Лаврентьевская, Троицкая, Ипатьевская, Симеоновская летописи). Год нашествия (1238-й) и последующие даты набегов (1281-й, 1293-й и др.) в XIV–XV веках, в частности на Суздаль, пунктуально фиксируются летописцами. За перечислениями сожженных, разграбленных, оскверненных городов, сел, погостов, монастырей, храмов следует перечисление людских жертв и нанесенного христианским святыням урона. Масштабность разорения подчеркивается упоминанием окрестностей: «…и нѣсть мѣста, ни вси, селъ тацѣхъ рѣдко, идѣже не воеваша на Суждальской земли; и взяша городовъ 14, опрочь слободъ и погостовъ…»; «все пусто сътвориша», «испустошиша и городы, и волости, и села, и погосты» и т. д. Так что Кидекша, расположенная недалеко от Суздаля, к тому же еще на важном пути всевозможных передвижений, вполне соответствовала удобному месту для совершения грабительского набега и вытекающих отсюда последствий.
Летописные сообщения, по сути авторские, изобилуют стандартными на то время языковыми формулами, «ибо не жанр произведения определяет собой выбор выражений, выбор формул, а предмет, о котором идет речь. Именно предмет… требует для своего изображения тех или иных трафаретных формул»[38]. Каждый летописец, привнося свое личностное авторское «я», следовал определенным правилам летописания. Поэтому в описаниях, связанных с татаро-монгольским периодом, в основном и на первый взгляд однообразно используются одни и те же глаголы, в которых, однако, заключены емкость, полнота и самодостаточность для обозначения действий, связанных с воинственными набегами иноземцев или распрями русских князей: «взяша», «разграбиша» — «пограбиша», «пожгоша», «изсѣкоша», «повоеваша», «все пусто сътвориша» — «испустошиша», «поругашася», «оскверниша», «ведоша въ станы своѣ» — «поведоша въ полонъ» и т. д.
Тое же зимы придоша Татарове къ Володимерю… <…> Створися велико зло Суждальской земли, якоже зло не было ни отъ крещенья якоже бысть нынѣ. <…> Татарове станы своѣ урядивъ у города Володимеря, а сами идоша, взяша Суждаль и святую Богородицю разграбиша, и дворъ княжь огнемъ пожгоша, и манастырь святаго Дмитрiя пожгоша, а прочiи разграбиша; а черньци и черници старыя и попы, и слѣпыя и хромыя и слукыя и трудоватыя, и люди всѣ изсѣкоша, а что чернець уныхъ и черниць, и поповъ и попадiй и дьяконы и жены ихъ, и дчери и сыны ихъ, то все ведоша въ станы своѣ…[39]
Татарове же разсыпашася по земли, Муромъ пустъ стъвориша, около Володимеря, около Юрьева, около Суздаля, около Переяславля все пусто сътвориша и пограбиша люди, мужи и жены, и дѣти, и младенци, имѣнiе то все пограбиша и поведоша въ полонъ. <…> Татарове же испустошиша и городы, и волости, и села, и погосты, и манастыри, и церкви пограбиша, иконы и кресты честныа, и сосуды священныа служебныа, и пелены, и книги, и всяко узорочiе пограбиша, и у всѣхъ церквеи двери высѣкоша, и мнишьскому чину поругашася поганiи; якоже рече пророкъ: Боже, прiидоша языци въ достоанiе Твое, оскверниша церкви святыа Твоя[40].
Въ лѣто 6801[41] бысть въ Русскои земли Дюденева рать… и взяша столныи градъ славныи Володимерь и Суждаль, и Муромъ, Юрьевъ, Переяславль, Коломну, Москву, Можаевскъ, Волокъ, Дмитровъ, Углече поле, а всѣхъ городовъ взяша Татарове 14. Скажемъ же, каково зло учинися въ Русскои землѣ. <…> И тако замятеся вся земля Суждалская. Рать же Татарская съ княземъ Андрѣемъ и Ѳеодоромъ, пришедше въ Суждаль, и градъ весь взяша, такоже и Володимерь взяша и церкви пограбиша, и дно чюдное мѣдяное выдраша, и книги, и иконы, и кресты честныя, и сосуды священныя, и всяко узорочiе пограбиша, а села и волости, и погосты, и монастыри повоеваша, и мнишьскому чину поругашася, попадьи жены оскверниша…[42]
В летописях нет прямых упоминаний о сражении в Кидекше, зато есть свидетельства о нападениях на Суздаль, о сражениях в Суздале. Об одном таком сражении «О побоище под Суздалем», состоявшемся в 1445 году, рассказывается на страницах Симеоновской летописи: «В лѣто 6953… на поле близъ Еуфимiева манастыря…»[43] Возможно, в сознании хранителей народных преданий произошло определенное смешение — замещение или совмещение событий, связанных с Суздальским краем: и Суздаль, и Кидекша слились в понятиях «город» = «поселение», «сражение» = «битва», «татары» = «бандиты» = «басурманы» = «иго». Но допустима ли такая аналогия? Думается, да, поскольку примеры говорят сами за себя. К тому же таковы уникальные законы механизма памяти и передачи фольклорной информации. Во всяком случае, людская коллективная память донесла, сохранила до наших дней удивительные рассказы о тяготах тех лет. Устные предания кидекшан XX века повествуют о времени и людях средневекового прошлого:
…Было такое время — Кидекша городом была. А как татарско войско пришло, отсюда всяко горе. Здесь очень хорошо жили: земля, леса, река… Еда, одеться-обуться — все было. Потом войны начались, оне [татаро-монголы] пошли бы дальше, за Нерль, а тут вот, видишь, как загвоздка вышла такая. Людям жить мирно, а эти воевать. И было тут вот… было тогда огромно сражение. Огромно!.. Вся вода Нерльска была красная вода от крови… Наш дедушко все это рассказывал, что от старых людей-то… Махнет рукой, мечом как… махнет, а мы, маленьки, слушали. Он показывал. У тех мечи были. Мечи и копья[44].
…Так не бывает, что нету кому воевать. У нас-то место какое старинное-старинное! Люди тут давно. <…> Были монгольское иго, так говорили, была такая сильная битва, в Кидекше. Бой. Один воин силы сильной был, он всех разил. Разил раньше-то говорили. <…> Этот [воин] переворачивал лошадей. А ты попробуй-ко — на лошаде-то всадник!.. Особенной силы человек может такое дело. Такому по плечу. Ну татарывы на него. У них тогда перевес, их тыщи. Побили всех. Вон тамо у реки и у церкви вот тут находили оружие и скелеты людей, которые погибли…[45]
Пришли эти басурманы — и всех убивать. Всех. Оне не пощадили ни детей, ни стариков. Подумай-ко, страшно как! Ну кто как мог… Когда бежали, скопилось народу — яблоку негде упасть. Негде упасть и яблочку. На берегу. <…> Этот мост — так это щас мост, а моста не было, и при царях не построили, на лодках переправлялись-то. Не было! Брод был. Дальше… туда. Вот татары (им легко, у них конница) окружили… Побили много-много. Да. Чтобы спастись, женщины там, детишки, все к реке… оне из Суздали и кидски (из Кидекши. — О. Б.). И там, говорят, вот так густо, так густо кишело все в воде — очень много людей, что всадники могли проехать… по людям… Да… Людей погибло много. В реке, на берегу… Все убитые. Эти ихни могилы нашли. Скелеты лежали кучками: и так, и так… вперемешку[46].
Невольно задаешься вопросом: почему и как сюжет далекого времени уцелел, сохранился и можно ли найти этому хоть какое-то объяснение? Может быть, следует обратить внимание на особые факторы, способствовавшие самому процессу сохранения и локализации бытования преданий. Наверняка здесь сыграли свою роль менталитет местного населения и подходящая среда бытования данного фольклорного жанра. Сработал и своего рода коллективный нравственный иммунитет. Во-первых, сохранность, а соответственно, и передача традиции устного рассказывания исторических преданий с сюжетами местного характера, как, впрочем, и христианских легенд, бытование традиции как таковой имеют (точнее, имели) общие закономерности. Хотя, напомню, ориентация на это время как реальный исторический факт в общем-то бездоказательна, и только народная фантазия связывает воедино пребывание монголо-татар на Суздальской земле и вещественные реалии, обнаруженные в XIX–XX веках. Во-вторых, происходившие в разные годы в окрестностях археологические раскопки дали пищу для разговоров среди односельчан о былых временах, способствовали реконструкции и возрождению семейных преданий, хранившихся в багаже пассивной памяти. Собственные находки и визуальные наблюдения при строительных работах на личных участках или наведении переправы (моста) через Нерль уже в XX веке не только поддержали существовавший некогда интерес, но и создали своего рода прецедент местных интерпретаций событий прошлого.
Взятие Суздаля монголами. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.
Российская национальная библиотека
Тут вон сколько войн было — не счесть! Там, где церковь, много скелетов и костей находили, когда мост наводили. Там мост был старой, мы сами его наводили с бабами. А кости так и выкатывались из-под земли. Говорили, нельзя кости тревожить — несчастье наживешь. Вот и правда. <…> Так сколь было костей, сколь было! <…> Одёжа истлела. Ничего не сохранилось. Ничего. Вот какая была война — не счесть народу полегло! Всех монголы убили. Всех. Никто не остался[47].
…Нашелся один гроб… глубоко в земле. Из земли выкопали дубовый гроб. Выдолблен из дуба. Из одного дерева! Внутри — останки. Этот… из княжеской дружины. Оружие при нем. Такое древнее оружие — меч. Похоронен под стеной. Только его нашли. Так, верно, другие были, а тут чего и не было! Воевали, нападали. Кому не лень грабили… У нас щас двадцатый век вот. А тогда какие века? То-то…[48]
Свидетельство о найденном дубовом гробе с воином в период раскопок при Алексее Сергеевиче Уварове содержится в статье священника Сергия Спасского: «Далее за оградой, по направлению к реке, отрыт дубовый гроб и в нем воин, погребенный с оружием в руках; гроб сгнил весь, меч, — едва коснулись его, весь изломался»[49]. Но документов, подтверждающих подлинность находки, нет. Во всяком случае, среди жителей села сохранилось только предание о найденном гробе с останками некоего воина с мечом, что натолкнуло местных рассказчиков на связь захоронения с «кидекшским сражением».
Соломония Сабурова принадлежала к боярскому роду Сабуровых. Ее из числа пятисот невест-претенденток выбрал царь Василий III и обвенчался с ней в 1505 году. Вероятно, любовь, как свидетельствовали современники и полагали впоследствии историки, была большая — супруги прожили вместе двадцать лет. И тем более странным выглядит решение о неожиданном разводе и последующей (менее чем через год) новой женитьбе царя. Все дело было в отсутствии наследника. Многолетний брак не дал детей. Приближенные царя, «обеспокоенные» таким политическим обстоятельством (с отсутствием наследника пресекался старинный род Рюриковичей), несмотря на противозаконность действий, добились развода. Чтобы сделать его отчасти законным, надо было заставить царицу принять постриг, а потом сослать ее в монастырь. Тогда бы место стало свободным для новой претендентки, которая смогла бы родить наследника.
Вот тут-то и появляются первые зачатки будущего предания и его неразрешимой до сих пор тайны. По одним свидетельствам, Соломония заартачилась, ни в какую не желая насильно принимать пострижение, а уж тем более удаляться от двора и уходить в какой-нибудь отдаленный монастырь. По другим — Соломония, понимая всю сложность положения любимого супруга, предложила сама по своей воле уйти в монастырь. Такая жертва, конечно, устраивала всех. Но была ли она действительно со стороны Соломонии? И что вообще могла чувствовать в этом положении оскорбленная женщина? Как бы там ни было, развод и пострижение состоялись, и женщина была увезена в Покровский монастырь в Суздаль. Следом туда поступили богатые дары и вклады. Соломония, в отличие от будущей второй ссыльной царицы Евдокии Лопухиной, получила достойное содержание и жила очень хорошо, не испытывая ни в чем нужды. В частности, ей было даровано село Вышеславское с переходом во владение монастыря после ее смерти. Василий III, несомненно, испытывал угрызения совести перед бывшей супругой, с которой так скоропалительно развелся, и старался как-то сгладить свою вину.
Здесь и начинается собственно предание. Прошло несколько месяцев — и вдруг при царском дворе узнают, что Соломония, уже будучи в монастыре, родила ребенка. Что, оказывается, она была беременна от Василия III и от досады и несправедливости из-за того, как с ней поступили, скрыла ото всех свое положение. Известие, естественно, буквально огорошило и царя, и его молодую жену, и приближенных. Нашлись и свидетели, подтвердившие беременность Соломонии и рождение младенца мужского пола. Тогда Василий III послал следователей, чтобы удостовериться во всем и установить истину. Но Соломония никому не показала ребенка и в ответ на требования заявила, что ее сын будет скоро известен и, когда вырастет, достигнет царских высот.
Свадьба Василия III и Соломонии Сабуровой. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.
Российская национальная библиотека
Современник Герберштейна в бытность свою в Москве слышал от многих за верное, что Соломония родила сына Георгия, которого, однако, не показывала никому. «Ваши глаза еще не достойны видеть моего сына, — сказала инокиня Покровской обители присланным к ней следователям. — Вы его увидите в свое время в могуществе и славе»[50].
Соломония долго скрывала сына и, чтобы его не нашли, спрятала у надежных людей вне стен монастыря, в отдаленных местах где-то за Волгой. А спустя двадцать лет, когда молодой царь Иван IV (сын Василия III и Елены Глинской), зная о своем «брате», начал опасаться за власть, большую известность в разных уездах вдруг получил некий атаман Кудеяр. Он-то и был, по преданию, сыном Соломонии.
Казалось бы, тут можно поставить точку в предании, но оно неожиданно «всплыло» и получило продолжение уже в XIX и начале XX века. При детальном обследовании рядом с гробом Соломонии Сабуровой в Покровском монастыре обнаружили гроб «малой величины». Предположили, что это и есть последнее пристанище ребенка Соломонии, который умер в малолетстве, — и если вскрыть его, то можно будет изучить сохранившиеся останки и установить приблизительную дату смерти. Такого мнения придерживались некоторое время, но все разрушило вскрытие гробницы, проведенное при свидетелях в 1934 году Алексеем Дмитриевичем Варгановым, директором суздальского музея. В гробике оказалась кукла-чучело, одетая в детскую рубашечку, которая теперь хранится в музее Суздаля. Никаких намеков на скелет там не было и в помине. Так что версия об атамане Кудеяре в преданиях о тайном ребенке Соломонии Сабуровой обрела новое дыхание. Тем более что предания о Кудеяре, слывшим жестоким разбойником, записаны и в Нижегородье, и на Смоленщине, и на Рязанщине, и в муромских селениях, и во многих других местностях, то есть именно там, где он разбойничал вместе со своей шайкой. Пророчество Соломонии, что он будет «в могуществе и славе», по-своему сбылось. Но на Суздальской земле Кудеяр не разбойничал. Суздальцы уверены, что он обходил ту землю, где родился и где жила его мать, чтобы не получить материнского проклятия за свои злодеяния. Есть среди преданий о Кудеяре и такое, которое Николай Алексеевич Некрасов описал в поэме «Кому на Руси жить хорошо» («О двух великих грешниках»). В народе на несколько некрасовских строф сложили песню «Жили двенадцать разбойников». Ее знали и пели когда-то и в Суздале. Суть легенды, изложенной Некрасовым, заключается в том, что однажды Кудеяр испытал божеское вразумление, бросил свое разбойное ремесло и удалился в монастырь, пытаясь молитвами и праведными делами заслужить прощение за содеянное.
Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр — атаман,
Много разбойники пролили
Крови честных христиан.
<…>
Совесть злодея осилила,
Шайку свою распустил,
Роздал на церкви имущество,
Нож под ракитой зарыл[51].
Идея покаяния, молитвы, смирения, обретения чистых помыслов и побуждений привлекала верующих. Жизнь Кудеяра, обретшего Бога и наказавшего бессердечного помещика за издевательство над крепостными, приобрела иной смысл, который был понятен и ясен всем. В одной из версий суздальских преданий о Соломонии Сабуровой рассказывается о якобы вернувшемся в Суздаль, но уже раскаявшемся атамане Кудеяре, ставшем простым монахом Спасо-Евфимиевого монастыря.
На территории суздальского Спасо-Евфимиева монастыря рядом со Спасо-Преображенским собором находится родовая усыпальница князей Пожарских. Там же похоронен и Дмитрий Михайлович Пожарский, чьи судьбоносные свершения стали легендарными еще при жизни князя. Пожарский известен как освободитель России от польско-литовских интервентов в начале XVII века. Будучи воеводой, вместе с Кузьмой Мининым он возглавил народное ополчение против польских интервентов, бесчинствовавших на Русской земле. Благодарные потомки спустя два столетия увековечили заслуги полководцев — в столице на Красной площади с 1818 года высится памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому (скульптор Иван Мартос). Защитникам России в Смутное время посвящен художественный фильм «Минин и Пожарский» (реж. Всеволод Пудовкин), поставленный в 1939 году на киностудии «Мосфильм», в котором роль Пожарского сыграл прославленный актер МХАТа, народный артист СССР Борис Ливанов. В Государственном историческом музее в Москве хранится дарственная (парадная) сабля Пожарского — знак уважения заслуг князя перед Отечеством от современников-москвичей. Однако личных воинских доспехов и боевого оружия прославленного князя там нет, как, впрочем, нет их и в других музеях.
Великий князь Дмитрий Пожарский освобождает Москву. Б. Чориков. XIX в.
Wikimedia Commons
Оправившись от тяжелой раны, полученной в сражениях в Москве во время восстания горожан против поляков и изменников, засевших в Кремле в 1611 году, Пожарский направляется из Суздальского уезда в Нижний Новгород. Его призывают возглавить второе ополчение, и князь незамедлительно едет к нижегородцам, где концентрировались силы русских, а потом в Ярославль. Потомки оставшихся в живых суздальских дружинников, скорее всего, стали основными хранителями и трансляторами преданий и воспоминаний о князе-земляке. Наряду с местными, суздальскими преданиями о Пожарском популярность в народной среде приобрели и нижегородские, в которых ревниво оспаривались его место рождения и место захоронения. Жители села Жары Балахнинского уезда Нижегородской губернии связывали название своего села с именем князя Пожарского и считали также, что он родился и похоронен на Нижегородчине.
Суздальцы никогда не сомневались в том, что князь Пожарский родом из Суздальского уезда (хотя там находилось только родовое село Пожарских — Мугреево) и похоронен в Суздале на территории Спасо-Евфимиева монастыря. Свидетели обряда захоронения Пожарского в 1642 году рассказывали, что гроб Пожарского находится среди других гробов двух родов — Пожарских и Хованских, в одном склепе под землей, и что «место отмечено и над ним высится надгробный памятник».
Как семейное предание рассказ о могиле князя Пожарского сохранялся в течение трех веков и передавался от одного родственника к другому. Однако самое интересное заключается в тайне надгробного памятника над могилой. Леонид Иванович Сахаров, автор «Исторического описания Суздальского первоклассного Спасо-Евфимиева монастыря» (1870), и Иван Александрович Голышев, автор книги «Место земного упокоения и надгробный памятник боярину и воеводе князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому в городе Суздале» (1885), сообщают подробности как о сохранявшемся месте захоронения, так и об установлении нового надгробия — часовни над усыпальницей Пожарского в 1885 году. Но откуда Сахарову и Голышеву было знать, что в будущем ожидало надгробные памятники! А происходило нечто непонятное. Трижды ставили надгробие на месте захоронения Пожарского (первое «за ветхостью» разломали монахи в 1765 году), и трижды оно странным образом исчезало. Местные жители уверены, что так дух князя своеобразно проявлял свое недовольство происходящими событиями на территории монастыря и в стране в целом.
В сознании некоторых суздальцев зародилось суеверное отношение к останкам Пожарского как к источнику пророческого духа. С его могилой и «замогильным духом» связаны народные поверья о некоем «особом завещании» Пожарского. При этом существует и реальный исторический документ завещания Дмитрия Михайловича Пожарского. В нем по всем правилам прописывается, что, кому и сколько отдается. По закону завещание оглашается после смерти завещателя в присутствии родных и близких покойного. Старожилы-суздальцы второй половины XX века упоминали об обычае оглашения «завещательного слова» на поминках в первый[52], девятый или сороковой день.
Тут необходимо пояснить, что поминки предусматривали в прошлом ряд определенных церемоний, которые, в свою очередь, связаны с верой в загробное существование души. Большое количество помнящих о покойнике немаловажно для спокойного пребывания его души в загробном мире. В погребальный обряд суздальцев, уже как русская национальная традиция, входила церемония передачи завещанного поминального подарка-предмета, которым наделялись все родственники умершего. В числе таких предметов (новых и специально купленных для этого покойным или его родственниками) могло быть (а сейчас тем более) все что угодно. В суздальской традиции XIX–XX веков это носовые платки или столовые ложки (деревянные или железные) для мужчин и костяные (роговые) гребенки или белые головные ситцевые косынки для женщин. Главное, чтобы предмет напоминал о дарителе и сохранялся длительное время — «на долгую память».
Во второй половине XX века в поминальные предметно-вещевые дары уже входят комплекты постельного белья, чайные чашки, железные коробочки с грузинским или краснодарским чаем, горшки с цветами, мешочки с отборными семенами суздальских огурцов (косточками вишен или яблок) и др. В XVII–XIX веках богатые суздальские горожане, представители знати, после своей смерти завещали в сравнении с простолюдинами несоизмеримо больше и много ценных предметов обихода или религиозного культа, а также всевозможной недвижимости, особенно храмам и монастырям. На помин души покойного бедному люду раздавались мелкие монеты. Традиция раздавать что-то на поминках для того, чтобы, беря предмет или вкушая блюдо, поминали добрым словом покойного, входила в древности в единый комплекс ритуалов. Так что Пожарский, завещая много и солидно, тоже оставлял по себе добрую и долгую память, а также вечное церковное поминание.
Но вернемся к народному преданию об «особом завещании» Пожарского. Здесь, оказывается, имеется в виду совсем не материальное. В народной философии под дорогим и бесценным завещанием подразумевается завет-наказ, в том числе перед смертью. В толковом словаре Владимира Ивановича Даля наказ определяется как наставленье. В старинных рассказах суздальцев часто можно было услышать: «Уходя (то есть умирая. — О. Б.), отец наказывал друг дружку любить, мать не обижать» или «Перед смертью вот всё смотрит, смотрит жалконько, а уж тяжко ёй [ей] говорить, а наказывает нам: “Вы, детоньки, не ссорьтесь, держитесь вместе, а разойдетесь, не жить вам, не жить”».
К наказу-наставленью / завещанию умирающего отца или матери относились серьезно, приравнивая его к заветному заговорному слову, которое содержало магическую силу. Нарушение наставленья-завета расценивалось как преступление.
В 1913 году в Российской империи широко и помпезно отмечалось 300-летие правления дома Романовых. Совершавший вояж по древним городам Владимирской губернии в честь этого события Николай II в мае 1913 года заезжал в Суздаль вместе с дочерьми. Посещение могилы Пожарского в Спасо-Евфимиевом монастыре было запланировано по протоколу, и фотографы зафиксировали этот визит во всех подробностях. Приезд Николая II в Суздаль породил несколько сюжетов фольклорных преданий, главным из которых стал сюжет (предсказание «глас из могилы») о предопределении трагической судьбы последнего российского царя: начало Первой мировой войны в 1914 году, отречение от престола в феврале 1917 года и смерть в 1918 году. По версии суздальского жителя С. Петухова (рассказ его сына Ф. С. Петухова записан в 1998 году), очевидца приезда царя, Николай II не выполнил наказ и не прислушался к предупреждению Пожарского, точнее его духа, и потому стал жертвой нарушенного, неисполненного завещания. Наказ, то есть завет, заключался в необходимости встать на защиту Отечества, как сделал это Пожарский в годы опасности, грозившей Отчизне.
…И говорит, у могилы встал, но чуток, а ему выдохнуло, оттуда (из могилы. — О. Б.) выдохнуло, что, мол, скоро война и что надо народ собирать, Россию поднимать… защищать. Видимо, предсказание такое, чтобы защищать. Пожарский, видимо, наказал (от слов «наказ», «завет». — О. Б.), а он-то [Николай II] не понял иль не смог — войну проиграли, из царей отрекся, а потом расстрел вышел…[53]
Голос («выдохнуло») из могилы воспринимался как голос предков. В мифологии многих народов встречается подобный сюжет о неисполненном наказе «могильного гласа» и соответствующей закономерной гибели того, кому было «велено» или «наказано». Для суздальцев вера в «глас» Пожарского из могилы столь же закономерна и естественна, как вера в услышанные голоса умерших родителей во время посещения кладбища или пророческий наказ святых (Богородица, Николай-угодник, Евфросиния Суздальская, София Суздальская или Евфимий Суздальский), явившихся кому-то во сне, а кому-то наяву. Общение с умершими родными на кладбище подразумевается и понимается как разговор с живыми: «Пойду поговорю с мамой, поплакаюсь маленько, конфеточек отнесу. Она очень конфеточки любила. Ёйное детство какое трудное… Без конфеточек»; «Ходила поговорить с мамой / отцом»; «Я мамочке всё-всё обскажу, то и сё, как мы живем, как огород, какие ноне огурцы и картошка…» и т. п.
Пророческие свойства «гласа» приписываются известному легендарному герою, в данном случае Пожарскому, но услышать «глас», конечно же, дано не каждому. Немногие первые лица государства во второй половине XX и начале XXI века посещали могилу Пожарского в Суздале, но слышался ли им голос с заветом-наказом или нет, мы никогда не узнаем.
Мистикой окутано и еще одно предание-пророчество, связанное с именем Пожарского, — о «завещанном» коне князя, который должен «восстать из могилы», то есть прийти на помощь в самое трудное для России время. Народная молва сравнивает коня князя Пожарского с конем былинного богатыря и наделяет особыми свойствами, а точнее — способностью к возрождению в нужное время и в нужный час: «будёт [время], восстанет (возродится. — О. Б.) конь…». Для преданий и легенд, в которых звучала народная мечта / надежда / вера в мифическое возвращение народного заступника, характерна идея возрождения.
Пожарский у нас в Суздале похоронен. У Пожарского был конь. Такой особенный, понимаете, богатырский конь. И вот во всех боях он был на этом коне. Когда евоный конь умер, Пожарский горевал: «Лучше не было и не будет!» Говорит: «Такого коня больше не будет». Жалел. Конь, говорят, необыкновенных способностей. В цирке всему… коней обучают. А Пожарского конь-то с рождения… обученный. Ему скажет, конь все выполняет. Необыкновенное понимание. Коня дали старцы, а старцы — наши, суздальские…[54]
Пожарский был князь-воин. Было так: России грозила гибель. Он с Кузьмой Мининым собрал войско и всех разбил. Это было давно. Да. С ним всегда конь. Конь боевой. Говорили, коня Господь дал. Да. <…> Как стрела и как танк конь. Он коня сам похоронил, кони-то они недолго живут, а где место, никто не знает. И говорят, что конь, будёт [время], восстанет (возродится. — О. Б.) конь… Да. Это я слышал от прежних людей-то. Здесь жили раньше старообрядцы и говорили, Пожарский завещал, что ли, про коня[55].
История свидетельствует, что Петр I никогда не был в Суздале, но в местной фольклорной традиции сохранились предания, противоречащие этому факту. Такова парадоксальность многих народных преданий: исторический факт и устное сказание могут не совпадать. Примеров предостаточно. Хотя надо учитывать, что рассказы-предания всегда напрямую или опосредованно опираются на историческую привязку: либо к местности, либо к реальной исторической личности, либо к реальному историческому событию. Почему же в Суздальском крае все-таки сложилась и укоренилась версия о пребывании Петра I в Суздале? Вероятно, поводом к такому утверждению стали исторические события как государственного масштаба, так и местного значения, главными фигурантами которых были и Петр I, и ближайшие представители его окружения: Евдокия Лопухина, его сын Алексей, Меншиков, Степан Глебов, Григорий Скорняков-Писарев и др. Самое известное событие начала XVIII века в суздальской истории — как, впрочем, и в истории России — связано с «суздальским розыском», ставшим следствием поиска единомышленников царевича Алексея Петровича из приписываемой ему «противогосударственной» оппозиции.
Однако пребывание Петра I в Суздале осмысляется наряду с двумя исключительно местными историческими фактами: выращивание знаменитых суздальских огурцов и нахождение Евдокии Лопухиной в Покровском монастыре. И хотя огуречной столицей Суздаль стал практически в XIX–XX веках, в фольклорном представлении смешение разновременных необъяснимых событий связано с попыткой объяснить их вследствие одинакового проявления свойственных фольклорному герою поступков и поведения. С этой стороны творческие принципы воображения суздальских исполнителей лишний раз подтверждают законы, по которым строится фольклорное произведение. Образ Петра I вырисовывается в рамках традиции и, как персонаж предания, поступает в соответствии с теми характеристиками, которые ему даются в народных преданиях, записанных в других местностях: он либо хвалит за рачительное отношение к делу и новшества, что способствует во всех смыслах процветанию Отечества, либо восхищается чьей-то смекалкой и смелостью, либо сурово наказывает за обман, взяточничество, ложь, предательство, подлость.
Портрет Петра I. XVIII в.
National Museum in Warsaw
Что касается Евдокии Лопухиной, то вопрос личных взаимоотношений царя (мужа) и бывшей царицы (жены), предание анафеме ее возлюбленного (Степана Глебова) спустя три года после казни (!), дознание и жестокая расправа со всеми, кто имел к Лопухиной хоть какое-то отношение, не могли не оставить заметный след в памяти жителей окрестных сел и деревень и долго были на слуху. В суздальских семьях от поколения к поколению передавалось предание о приезде Петра I в Суздаль в связи с «суздальским розыском» и якобы лично им творимым судом в стенах Покровского монастыря. Основой для одного из сюжетов преданий стала семейно-бытовая ситуация — которая, к слову, и в XXI веке не потеряла своей актуальности и постоянно муссируется как в прессе, так и в шоу-программах на телевидении. Однако особенность суздальского предания как раз и заключается в том, что героями этой житейской ситуации стали именно царственные особы, причем не в первый раз, а последствия конфликта получили широкую огласку.
Повторный случай насильственного пострижения царской супруги (после случая с Соломонией Сабуровой) формировал особое народное мнение, способствовал концентрации фольклорного осознания случившегося, порождал много вопросов, ответы на которые так и не были найдены. В кругу вольных и невольных свидетелей или непосредственно пострадавших, вероятно, и сложился суздальский цикл народных рассказов о царе. Это пока единственный сюжет в фольклорном наследии о Петре I, в котором развивается именно семейная любовная драма и где Петр предстает как типично ревнивый мужчина, обремененный к тому же высочайшей государственной властью. Вопрос о том, почему в преданиях, сказках, анекдотах и песнях, посвященных Петру I, не нашлось места семейной истории, давно вызывал закономерное недоумение исследователей фольклора. В своих комментариях к изданию фольклорного архива Петра Васильевича Киреевского «Песни, собранные П. В. Киреевским» (1870) Петр Алексеевич Безсонов отмечал отсутствие историй, освещающих семейную жизнь Петра I. Суздальские предания отчасти восполняют этот пробел.
Живое исполнение — естественный способ существования, передачи и сохранения произведений устного народного творчества. Оно подразумевает театрализованность (исполнитель использует интонацию, жестикуляцию, мимику, привлекает слушателя к участию), обусловливает и объясняет определенные каноны в содержании и эстетической природе фольклорных текстов. Фольклорные записи преданий о Петре I (и не только в Суздале) интересны независимостью народных суждений, неофициальностью, раскованностью и свободой мнений, которые формировались в народной среде под потоком впечатлений от деяний царя. Таковы суздальские предания с двумя оригинальными сюжетами: о Петре I и суздальском огурце и о Петре I и Евдокии Лопухиной.
Время появления преданий о Петре I и суздальском огурце, скорее всего, позднее: когда утвердилась огородническая слава суздальцев и возникла потребность в особой гордости за огурцы, ставшие местной достопримечательностью, тут и понадобилось найти некую историческую привязку. Патриотизм суздальских огородников требовал какого-то чудесного объяснения. А поскольку на данной территории уже бытовали предания, в которых фигурировала личность Петра, то сделать это было несложно. Постепенно рассказы о царе и суздальских огурцах дифференцировались: одни сформировались как предания, другие — как анекдоты. Суздальский огурец, по мнению горожан, стал известным с легкой руки Петра I, который дал делу ход своим одобрением. В таком сюжете нет ничего необычного — наоборот, предание или анекдот строятся в рамках традиции: Петр I везде руку приложил, вот и в Суздале нашел изюминку. Закономерна и подоплека «приезда» царя в Суздаль: «проверку делать». Перед нами традиционный образ радеющего за свое Отечество монарха, который по всей России ищет и находит что-то особенное, отличное от других. Петр здесь — обыкновенный человек, откровенный и правдивый в своих суждениях. Таким предстает он в преданиях архангельского цикла, а также в русских народных сказках и анекдотах.
Предания о Петре I и суздальском огурце носят бытовой характер. Народная фантазия неистощима, и прославление огурца доходит до невероятной истории, в которой якобы сам царь специально приезжает в город или едет мимо, его угощают огурцами, он хвалит их. При этом, по одной версии, он приезжает в город, как и другие цари: «В Суздаль даже цари приезжали, и Петр I. Ему огурцы суздальские пришлись по вкусу». Или: «Проезжал мимо Суздаля, захотелось ему огурцов. Принесли корзину огурчиков. Он очень довольный остался: хорошие огурчики — сочные, негорькие». По другой версии, Петр приезжает в Суздаль с помощником Меншиковым и неким немцем (не с Лефортом ли?) «делать проверку» в мужских монастырях. Петру понравились огурцы, и он похвалил находчивых монахов: «Ах, черти, вкусно!» Пришлись по душе огурцы и всегда сопровождающему своего государя Меншикову, он приказал приготовить «посылочку в дальнюю дорожку». А вот немцу стало плохо. Это и понятно: Меншиков — сподвижник царя, но свой, русский, а немец — все-таки чужой. Отсюда ирония и юмор: «целу дюжину съел, побежал в кусты».
Ехали царь Петр, его помощник был Меншиков, немец навроде купца. Ехали делать проверку. Монахи жили хорошо, сытно. Всего было у них: хлеб, масло, рыба, мясо. Царь спрашивает: «Почему едите хорошо, а в людях хвороба?» — «Бог дает». — «Ах так, идите работать!» Послал их просо сеять и собирать. Вот думают [монахи], как им откупиться-то. Решили: «Надо хорошо угостить, чего не ели». Один говорит: «Куженьку[56] с тележное колесо». Другой говорит: «Стерлядей и налима, уху». Третий говорит: «Дадим им огурцов». Все они [Петр I и его спутники] ехали летом. Огурцов им принесли, хлеба. Они поели. Царь Петр говорит: «Ах, черти, вкусно!» — и велел сажать огурцы в Суздале. Помощник говорит: «Положите посылочку на дорожку». Немец отказался. Немец целу дюжину съел, побежал в кусты. Вот огурцы суздальские — самые вкусные![57]
Еще один зафиксированный вариант прославления суздальского огурца отличается от других местом действия: история происходит «в городе Петербург», а не в Суздале. Но, возможно, обозначая географию распространения, рассказчик хотел еще больше возвеличить суздальский огурец, а громкую победу над шведами сравнить со звуковым эффектом огурцов — громким хрустом при надкусывании.
Царь Петр напился в стельку на балу в городе Петербург. Утром просыпается: «Ох, как плохо…» Ну понятно. Тут генерал ему под нос рассолу и огурчика. А огурчики наши, суздальские. Генерал был любитель этого дела и говорит царю: «Хряпнем их, как шведа под Полтавой!»[58]
Суздальские предания о Петре I и его первой жене, незаконно сосланной в Покровский монастырь, получили в Суздале наибольшее распространение. Судьба опальной царицы, конечно, волновала суздальцев, и народная молва не обошла своим вниманием эту историю. Текст, опубликованный Иваном Федоровичем Токмаковым в 1889 году, дан в авторской обработке, но главное в нем — подтверждение существования в народе преданий о приезде Петра I в Суздаль («рассказывают еще») с толкованием причины этого приезда.
Рассказывают еще, что Петр I, проведав о жизни своей супруги от некоторых лиц, вознегодовал и поскакал в обитель. Он всячески пригонял так, чтоб явиться в монастырь невзначай, ночью, и захватить посетителей. <…> На рассвете Петр I въехал в Покровскую обитель. Всё засуетилось, забегало, всё оробело. Государь прямо бросился к брусчатым кельям царицы, застал на крылечке и в сенях разных богомольцев и богомолок, повелел водрузить колы да виселицы; после чего задал острастку всем остальным обитательницам монастыря, а в нем было более 200 человек. Проснувшейся царице не надо было спрашивать, кто приехал. Один взгляд на висельников — и она поняла, в чем дело[59].
Портрет Евдокии Федоровны Лопухиной, в монашестве Елены. Литография. П. Ф. Борель. 1855 г.
Российская национальная библиотека
По мысли информантов XX века, Евдокия Лопухина, точнее — «царица Петра», «законная жена», «прежняя жена» (имя Евдокии Лопухиной, как правило, рассказчики не упоминают), — жертва, невинно осужденная, и вполне естественно, что она противостоит Петру как женщина, отстаивающая свое право на любовь. Это выразилось в ее свободном выборе, кого и как любить. И мы видим, что это волнует исполнителя-рассказчика. Известные по делам «суздальского розыска» тайной канцелярии письма Евдокии Лопухиной свидетельствуют о ее сильной любви к Степану Глебову. Их нашли (хотя многое вызывает сомнение у историков) у Глебова при обыске. А вот при обыске у Лопухиной, учиненном в ее келье в Покровском монастыре, писем Глебова к ней не обнаружили. Стоит почитать тексты этих писем, чтобы понять, насколько они проникнуты глубоким чувством, которым природа наградила последнюю русскую царицу. В них нежность, забота, обеспокоенность. Даже если это подделка (есть и такая версия) с целью предъявить обвинения Лопухиной для окончательного низвержения, то очень умелая.
Вряд ли содержание писем Евдокии Лопухиной и само существование писем были известны суздальцам, хотя их и напечатали в специальном Манифесте, составленном по указанию царя по итогам розыска. Однако знание историй про Петра I и других исторических лиц того времени у суздальцев XX века явно не из книг. На это указывают и типичные отсылки исполнителей, принятые в устной традиции: «так говорили», «тятя сказывал», «старики говорили», «бабушка, дед рассказывали» и т. д. Это то, что действительно передавалось как устное семейное предание, сказка или легенда о чудесах, творимых местночтимыми святыми: святым Евфимием Суздальским, святой Евфросинией Суздальской или святой Софией Суздальской. История с Евдокией Лопухиной в первую очередь любовная и для женской половины жителей Суздальского ополья, безусловно, еще и сугубо женская, близкая и прочувствованная. Поэтому в суздальских преданиях (о Евдокии Лопухиной и Петре I) образы героев — злодея-мужа и страдалицы-жены — четко разделены.
Была монашка, царица Петра. Петр тот сослал законную жену, ее постригли в монашки. Она была привыкшая к хорошой жизни. Всё богато, всё в шелках-бархатах да изумрудах-яхонтах. В монастыре по-другому. И не кормили ее, и одежда ветхая у ее. Тут вот приехал полковник. Он был назначен в Суздаль. Вот увидел: «Что за така красавица плохо одетая?» Стал дарить [ей] там всякошние платья, бусы-каменья. Ну она приоделась, принарядилась. Така хороша сделалась! Вот говорит: «Кто мне подарки дарит?» Ей монашка одна (были монашки): «Полковник такой красивой подарки дарит». — «Позови ево». — «Нету». — «Позови ево. Я тебе дам одно платье». — «Ладно». Вот она позвала, сказала ему. Он пришел. Пришел и говорит: «Полюбил я тебя». И она тако ж: «И я тебя полюбила».
Петр узнал и вот решил, значит, разлучить и казнить их. Бил их, бил… «Признавайся!» Это он полковнику. Петр полковнику говорит. Полковник ёму: «Про то ведат подушка пухова и княгиня молода!» Ну и казнил [Петр], повесил его: «Вот вам ягода-малина в зеленом саду росла!»
Он вот сам бросил ее… Отрекся от жены, а не насовсем. Ты вот прости-отпусти жену-то, а он… казнил.
Соб. А как Петр узнал, что она встречается с полковником?
Инф. Слуги рассказали. У ево по всему были слуги, следили.
Соб. Петр приезжал в Суздаль?
Инф. Приезжал, ране говорили. Он склонял ее, ну, хотел, чтобы она опять полюбила его. Она не хотела. У ее другой полюбовничек. Ну она отказала… Ну мужику-то отказала, он… это… обиделся, значит. Всех казнил он других-то… Царь казнил свово сына! Ты подумай, сударка, какой грех! — родного сына… Жестокой, жестокой человек… Всех убил, всех казнил…[60]
В суздальских преданиях о Евдокии Лопухиной и Петре I развивается исключительно любовная линия. Политические дела и реальные дворцовые интриги того времени уже не привлекают внимания суздальцев спустя столетие. Да и многих, пострадавших за поддержку или иную причастность к делу, уже нет. Петр I наделяется чертами губителя — человека жестокого («всех казнил», «казнил свово сына», «он не пощадил», «любовника приказал повесить под окошком»), ревнивца («склонял ее, ну, хотел, чтобы она опять полюбила»), мужа-истязателя («бил их, бил») и узурпатора (в одном из преданий исполнительница так и характеризует действия Петра по отношению к жене: «…узурпатор и есть этот Петр»). Основным мотивом приезда царя в Суздаль исполнительницы считают ревность. Основной идеей — осуждение злодейства мужа-убийцы. Такой «семейный» поворот сюжета (да еще по отношению к бывшей жене) несколько необычен в сравнении с известными (по другим регионам) опубликованными преданиями о Петре I, в которых имя Евдокии Лопухиной вообще не упоминается. Симпатии исполнителей популярной народной песенной баллады «Ванька-ключник» всегда на стороне удалого молодца, а в тексте суздальского предания они автоматически переходят, перекладываются на героя рассказа — «полюбовничка» Евдокии, особенно когда исполнительница приводит его ответ царю: «Про то ведат подушка пухова и княгиня молода!» (цитата из баллады). Известно, что реальный прототип «полюбовничка» — Степан Глебов — подвергся страшным пыткам и мучительной медленной казни: его, обнаженного, посадили на кол. Но и умирая, он отрицал, что Евдокия Лопухина замешана в каких-либо политических интригах. По преданию, царь Петр усадил Евдокию Лопухину напротив умирающего — пусть смотрит. Это, конечно, было невероятной жестокостью по отношению к влюбленной женщине. Тот же мотив — царь заставляет смотреть на муки любовника через окно кельи — фигурирует в чисто суздальском предании, где казнь происходит прямо во дворе Покровского монастыря. Записано оно было незадолго до начала Великой Отечественной войны и, скорее всего, относилось к популярным в Суздале расхожим лубочным рассказам.
Для фольклорной традиции неважно имя, главное — схожесть житейских ситуаций (как в жизни, так и в песне): «любовь — измена», «любила — разлюбила», «ревность — месть, избавление от соперника» и др. Типология сюжетов и образов налицо. В некоторых преданиях этого цикла (суздальские предания о Петре I) нередко содержится комментарий, в котором отражается глубоко субъективная точка зрения исполнителя-рассказчика, его неординарное отношение и, как правило, очень эмоциональное. Предание в устах известной кидекшской песельницы Марии Семеновны Ухабиной превращается в очень эмоциональное повествование с назиданиями, цитатами из жестоких романсов и того же «Ваньки-ключника».
Царь Петр был в Суздале. Вот наш дедушко он рассказывал всё это. Жена-то в монастыре… Ой жалко ее-то… Дело перьживательное. Женщина она невиновная. Ну за что Петр услал ее в таку глушь и лишил первилегий (привилегий. — О. Б.), а? Он тож котишко. Чисто гад! Все мужчины оне котишки. Помахал хвостом — и того, укатил к другой… женился на другой. Та нехороша, а эта хороша. Во как! Ну не на таку напал! Да.
Пожил с той, а тут ему говорят: «Твоя прежняя жена не одна». — «Как так?» В карету (тогда не машины, а кареты) и поехали.
Вот прибыл. Кругом красота! «Цвели цветочки полевые и птички пели у ручья». Она ему от ворот поворот: «А я другого полюбила страстно и буду век ему верна». Так он думал, ему можно, а ей нельзя так-то. Нет, милой, не на таку напал. Ране надо было любить. Топерь вся любовь кончилась. Вот тебе! <…> А он распалился, говорит: «Я тебе отомщу!» А какая месть тут, как другого полюбишь… Но он не пощадил… А любовника приказал повесить под окошком… «Вот ведут-ведут парнишку, ветерочек кудри вьет, его белая рубашка вся в крови и к телу льнет». Она всё видела, ох! Сердце разве выдержит? Она побледнела-побледнела… Вот как уделал! У ево власть и всё… Что захочет, так и будет[61].
Некоторые исторические предания посвящены тому или иному предмету — личной вещи известной личности, которой либо приписывается передаваемая (по принципу от одного лица другому) магия владельца, либо в ней заключена особая сверхъестественная сила как реликт древнейших представлений о мифическом герое и его способностях. С именем Петра I связано предание о его плетке, которую он с проклятием бросил во дворе Покровского монастыря: из нее будто бы вырос колючий кустарник, который долго не могли вырвать — так глубоко корнями ушел он в землю. Куст мешал, цепляя одежды проходящих мимо монахинь. Нашелся «один старенький монах», который, дотронувшись до куста своим посохом, разрушил чары: тот на глазах у всех засох, превратившись в древесную труху.
Евдокию Лопухину, несмотря на гонения и запреты, помнили за богатые дары, доброту, незлобивость и богобоязненность. Воспоминания о ней, в частности о ее любимом суздальском петухе и кресле, как далекие предания, вслед за историком Михаилом Ивановичем Семевским, опубликовал во второй половине XIX века владимирский историк и краевед Константин Никитич Тихонравов. В Покровском монастыре долго хранили ее кресло, которое теперь находится в музейной экспозиции Суздаля (ГВСМЗ). Народная фантазия приписала этому креслу магическую способность дарить долгую жизнь тому, кто на нем сидит. Правда или нет — решать не нам; одно слово, предание. Но, как известно, Евдокии Лопухиной суждено было, пройдя через многие лишения, пережить своего царственного супруга, прожить долгую жизнь и смиренно скончаться в Новодевичьем монастыре в Москве в почете и уважении.
Имя великого полководца Александра Васильевича Суворова оставило свой заметный след в русском песенном и прозаическом фольклоре. Рассказы и песни о нем были популярны в солдатской среде еще при его жизни. Некоторые из них сложились в цикл, в котором достойное место заняли устные предания. В них Суворов предстает как мудрый военный деятель, начальник, добрый и справедливый командир — «отец солдатам», не раболепствующий перед царедворцами и разделяющий с солдатами и нижними чинами в любых походах скудную еду и неустроенный быт. Большая часть фольклорных произведений о Суворове посвящена его воинским победам.
Портрет Суворова. И. Г. Липс. 1800 г.
Zurich Central Library / Wikimedia Commons
Суздальская земля никак не связана с военными действиями, происходившими в середине и конце XVIII века. Но отсюда, как и по всей России, набирались рекруты из крепостного люда на службу в царскую армию, здесь проходило формирование, расформирование или пополнение отдельных воинских частей. Однако само слово «суздальцы» Суворову было хорошо знакомо. Полк, которым он командовал в 1763–1769 годах, носил название Суздальского пехотного полка. «Суздальцы не подведут!», «Суздальцы знают воинское дело!» — такими словами, по преданию, Суворов характеризовал полк и полковое командование. Может быть, поэтому так обыденно выглядит суздальское предание о том, как полководец при отъезде из села Кистыш велит напечь ему сто куженек для полка, чтобы угостить «каждого солдата и своих генералов». Даже здесь, в маленьком селении, далеком от больших столиц, Суворов не забывает о подчиненных и везет им гостинцы — вкусные местные пироги. Невероятная цифра — сто куженек — конечно же, сознательно преувеличена и призвана подчеркнуть не принятое в те времена «отеческое» внимание к рядовым и несубординационные отношения между командиром и солдатами. Жительница села Весь, расположенного между селом Кистыш и селом Менчаково, рассказывала предание о Суворове с искренними восхищением и гордостью, стараясь передать их в интонациях:
Суворов был, ну, как вам сказать, закаленный и жил по-крестьянски, просто. На соломке спал… Сам он был такой худенький мужчина, но очень бодрый. Утречком встанет раненько, умоется — и в речку… Поплавает, поплавает, потом завтрак. Не наедался, как баре, а чашечку чаю — чай очень любил — и кашку, днем — щи да хлеба краюшку. У нас хлеб вкусный всегда был, земля хорошая, урожайная. А вы булки наши суздальские ели? Вот какие вкусные!.. Убязательно попробуйте. Ну Суворов булок не любил. Пироги были не пышные, с разными начинками… Он куженьки-то уж очень любил. Говорит: «Одна куженька — и целый день сыт!» Когда поехал, наказал на дорогу сто куженек напекчи (напечь. — О. Б.). «Я, — говорит, — полк угощу — чтоб каждого солдата и своих генералов!» [Соб.: А как же он сто куженек повез? На чем?] А на телеге. Он в карете, куженьки в холстину-полотнину в корзинки и на телегу. Так и везли[62].
Приезд Суворова в Суздальский уезд был обусловлен необходимостью проведения инспекции расквартированной во Владимирской губернии и переданной под командование военачальнику 6-й Владимирской дивизии. В поселениях Ундол (Собинский район), Кистыш и Менчаково (Суздальский район) находились имения и вотчины генералиссимуса, где он попеременно проживал во время этого приезда. Но и там, и там яркая личность полководца надолго запомнилась местным крестьянам. Деревня Ундол, о чем свидетельствует переписка Суворова, была куплена им в 1776 году. В Кистыш и Ундол, где был устроен штаб дивизии, он приезжал весной 1784 года и прожил до осени 1785 года. В селе Кистыш, которое приобрел еще его отец, Суворов построил церковь. Его поступки, жизненные принципы характеризуются в зафиксированных воспоминаниях очевидцев и в народных преданиях, сложенных впоследствии. Отдельные эпизоды, связанные с привычками, непримиримым отношением к лодырям и пьяницам, личной смелостью, храбростью и быстрой реакцией, стали излюбленными сюжетами суздальских преданий о Суворове. Вряд ли последние появились и бытовали бы в народе, если бы не особое отношение прежних суздальчан к сильной личности — будь это Соломония Сабурова, митрополит Иларион, князь Пожарский, полководец Суворов или святые подвижники земли Суздальской.
Суздальские куженьки.
Фото автора. ФАБ: СТ
По меткому выражению суздальчанина Федора Сергеевича Петухова (1923 г. р.), «суздальский народ видит насквозь — где слеза-вода, где ржавый гвоздь». Жительницы Суздаля Любовь Михайловна Тарасова и Любовь Романовна Флорищевская (1907 г. р.) помнили, как за хорошего человека и его благие дела у суздальцев было принято ставить свечку и молиться «в любые годы» независимо от политических катаклизмов. Вера в непререкаемый авторитет сильной личности, визуальное свидетельство-знакомство и уважение для суздальцев всегда были святы. Главным качеством личности считалась созидательная деятельность натуры, направленная на благое дело. Именно она отличала героев суздальских преданий прошлого и настоящего, то есть современного рассказчикам XX века.
Деятельная натура Суворова в полной мере проявила себя на Суздальской земле, хотя пребывание полководца в крае было непродолжительным. За это короткое время, кроме выполнения прямых воинских обязанностей и главной цели приезда, он успел сделать много полезного и для имений, и для воинской службы, и для устройства жизни крестьян — а еще ходить на охоту, заниматься пешими и конными прогулками, беседовать с простыми людьми.
Когда Суворов дом строил в Кистыше, проверял мастеров: пьяница или не пьяница. А проверял так. Суворов позвал кирпичников и каменщиков. (Он пообещал кому заместо оброка, кому деньги за работу.) Вот приходит мужик: «Я каменщик». А Суворов сказал, чтоб поначалу каждого накормили. А ставят на стол перед мужиком бутылку водки, хлеб, самовар чаю и пустой стакан. Садится напротив и смотрит: если мужик нальет водки, так плохой работник, а потому что до работы выпивает. А когда мужик чайку попьет, он не пьяница какой и будет хороший работник[63].
Из шпаг, некогда побывавших в руках полководца, самой любимой стала шпага, подаренная ему Екатериной II. По преданию, с этой шпагой Суворов никогда не расставался. После его смерти шпага хранилась у дочери, потом у внука, а после революции исчезла. О местонахождении и существовании суворовской («екатерининской») шпаги никто не знал и не слышал много лет. Только благодаря настойчивым поискам историка и коллекционера Владимира Николаевича Грусланова она нашлась в конце 1940-х годов, но куда в итоге делась — неизвестно.
Реальная история появления (дар императрицы) суворовской шпаги переплетается с фольклорными преданиями о ней. В народном воображении она наделяется волшебными свойствами меча-кладенца — чудесного помощника главного героя волшебной сказки. Как и волшебный меч, суворовская шпага беспощадно уничтожает врагов, посягающих на Отечество, их неисчислимые рати. Слава о храбрости, решительности, безоговорочных победах Суворова породила среди суздальцев рассказы-предания о необыкновенных свойствах его шпаги: «шпага делана на заказ», «шпага с заклятием». В народе ей приписывается сверхъестественная магическая сила — «шпага заговорёна», то есть имеет заговорную силу, и даже способна противостоять нечистой силе (суздальское предание о том, как Суворов наказал лешего).
Ну, вы знаете, наши бабы вам нарассказали, как леший-то исхитряется, чо может. Токо я слышала… ну, давняя быль. Поехал Суворов на лошадке. За Нерль. Ну, крестьяне, значит: «Вы давайте осторожно, дорогой товарищ Суворов. Наш-то леший проказит больно». И вот еще с михайловскими (Михайловская сторона в Суздале, где жили ямщики. — О. Б.) случилось, ох, делал [леший] с ямщиками… всякое. Дедушки брат, он всё разэтакое… знал. <…> Суворов, говорит, едет, а ходу нет. В заречном лесе дорогу запер [леший]. Видит: мужики… два мужика на дороге и дубасят друг дружку. До поту дошли, остановиться не могут. Их объехать никак. Вот они говорят, чтоб остановил. Суворов смотрит: нечисто дело. «Счас остановлю!» Шпагу им под нос. Ух-хо-хо, чего началося — шумище, визгище. Леший (он и был) — к верхушкам. И по верхушкам ушел… Шпага-то особой стали. А Суворов перекрестил лешего-то шпагой. Эти-то [лешие] железа и креста больно боятся[64].
Заговоренное оружие принадлежит конкретному владельцу и, по поверьям, оказавшись в руках другого человека, может потерять свое чудесное свойство:
Никому не далась. Нашего Суворова шпага не далась. Хотел немецкий генерал. Говорит: «Моя шпага». Она вых-вых из рук. Не далась…[65]
Я, к примеру, возьму шпагу. Шпагу, котора Суворову дадена. Ну и что? Ничего не будет. Суворова слушалась, а простому человеку нету. Шпага заговорёна Суворову. Суворову — и никому больше[66].
На клинке любимой шпаги Суворова была надпись: «Виват, Екатерина Великая! Богу! Отечеству!» По преданию, шпага сопровождала своего владельца во всех поездках, походах и сражениях. Будучи военным по призванию, Суворов повсюду возил с собой из вещей только малое необходимое, что нужно солдату, и шпагу как личное оружие — в первую очередь. Однажды, как свидетельствует суздальское предание, во время конной прогулки Суворов столкнулся с разбойниками, промышлявшими на менчаковской (с. Менчаково) дороге, и спас купца. Все закончилось благополучно благодаря не только храбрости полководца, но и исправности и готовности (быть всегда наготове) его личного оружия — суворовской шпаги.
<…> Ему без шпаги никак — генералиссимус! Он шпагу при себе завсегда держал. Ну, конечно, шпага с им, когда он в мундире, при полном параде, при генеральских погонах. Мог просто. Шпагу не снимал. Нет. Осердился было. Ну, на что-то, может. Живой же человек. Да. А было… были шайки, ну немножко. Где тута укроешься? А эти — муромские. Вот раздолье — какие леса муромские дремучливые, так эти разбойники сюда повадились. Там им мало, они сюда вот. Такая шайка, ну человека четыре-пять ли. Они сюда, в суздальскую местность заедут и грабить. Разбойничали, озоровали. И было как раз одного-то купца зарезали, потом еще… Как раз Суворов приехал в Кистыш-то. Вечер летний, он мундир-то скинул, в одной рубашке, а шпага как раз при нем. Он на коня — поехал прогуляться, значит. Любил погулять на свежем воздухе. Как раз за Менчаково эта шайка. Они как раз купчишку какого-то грабят. Купчишка орет во все горло: «Помогите! Помогите!» Тут Суворов: «Я Суворов, а вы, ребяты, кто?» Те молчат. «Я, — говорит, — при шпаге, беспорядков и безобразиев не люблю! Бандиты и убийцы внутри Отечества — разорители Отечества!» Вжик шпагой и как раз проткнул одного. Они разбежались. Купчишка-то богатой, после привез Суворову чаю и золотой самовар. Суворов за чай поблагодарил, а самовар не взял[67].
Суворов никого не боялся. Ни лешего, ни пешего, ни черта лысого, тьфу-тьфу. Говорят, страх неведом. Вот ёму страх-то не был ведом. У него шпага не така, как у всех, с заклятьем. С виду простенька, а сталь секретна. Делана на заказ. Кого хошь — и всё… Ну, шпага шпагой, а так-то он сам был не слабак, не робкого десятка[68].
Наделяя магическими свойствами суворовскую шпагу, народная молва приписывает и самому Суворову тайное знание своей судьбы и сверхъестественные способности отводить вражеские пули и острие любого холодного оружия. По преданию, опубликованному Александром Васильевичем Елисеевым в 1879 году в альманахе «Древняя и новая Россия», Суворову принадлежат слова, будто ему на роду написано умереть своей смертью, когда «настанет для этого время», а ни в бою, ни от пули, ни от яда, ни от ножа убийцы.
Однажды убийца в платье русского офицера пробрался в наш лагерь и, пользуясь темнотою, дошел до палатки фельдмаршала. Войдя в нее, он заметил, что Суворов, почти обнаженный, лежит на сене в углу и спит сладким сном. Поляк наводит пистолет и стреляет; пистолет осекается… Это повторилось до трех раз; тогда убийца хочет поразить спящего кинжалом в сердце, но какая-то невидимая сила несколько раз отстраняет смертоносное острие в сторону. Злодей бросает оружие, становится на колени и будит героя. Суворов просыпается, открывает глаза и, увидев человека, стоящего на коленях, говорит ему:
— Встань, я знаю, зачем ты пришел сюда и что случилось с тобою, иди отсюда скорее, ибо не пришла еще пора моей смерти; не поразит меня ни пуля вражеская, ни яд злодея, ни нож убийцы, а умру я спокойно, когда настанет для этого время[69].
Местные силачи в одиночку поднимали колокол, воз, сруб, многопудовый большой дубовый крест, кузнечную наковальню. В 1994 году был записан рассказ о мужике из села Троица, который когда-то во время бури удержал деревянный мост через р. Нерль, чтобы тот не вырвало и не снесло.
В вёсну мостят (ставят или наводят деревянный мост. — О. Б.), когда нерльском (р. Нерль. — О. Б.) лёдом сносит. Кажду вёсну. Кидски (из села Кидекша. — О. Б.) мужики новь (новый мост. — О. Б.) делали. Этот кидский звонарь рассказывал, что вот кидски мужики мост наводили. И такая дрянная вёсна на тот год, что новь… вот оне намостили, а тут буря, чо ли, смерч, чо ли, закрутил-закрутил… Ну оне кричат: «Дёржи, дёржи!» И какой-то, говорит, мужик (не троицкий ли?), ён удёрж[и]вал новь. Дак ё (ее. — О. Б.) рвало вверх, а ён удёрж[и]вал. Дак не унесло новь-то[70].
В муромском предании, зафиксированном Виктором Светозаровым, речь идет о некоем муромском силаче начала XIX века, за свою силу прозванного Ильей Муромцем, и о родном деде известного сказочника Ивана Никитича Климова, обладавшем наравне со своим приятелем необыкновенной физической силой, — они вдвоем «ввезли» на гору колокол весом в «тыщу пудов» (1 пуд = 16 кг).
Он [дедушка Климова] мне про Илью Муромца говорил. Зимой, говорит, дело было. Везли через Оку на санях колокол — тыщу пудов! До горы еле-еле дотащили лошади, а дальше ни тпру ни ну! Выпрягли лошадей. А мимо идет Илья Муромец. «Повезем!» — говорит Илья Муромец. «Повезем!» — отвечает дедушка. И они вдвоем ввезли колокол в гору и поставили около церкви[71].
Среди сельских силачей из Суромны (начало XX в.) в преданиях упоминаются Петруха Пахарь и Матвей Перов, один из которых «на себе привез из-под Гавриловой горы тяжелую телегу вместе с дугой и сбруей». В Суздале называли Кольку Петухова, который отличался тем, что в дни святочных забав мог вырвать из земли забор длиной четыре-пять метров и отнести на соседнюю улицу. Безвестный суздальский монах без труда переносил на плечах огромные дубовые бочки с солеными огурцами. Силач из села Абакумлево запросто поднимал груз весом 16 пудов (256 кг). Силач из Нерльской Новосёлки во время крестного хода нес «по оброку» (то есть сам вызывался что-то сделать по своей воле и сам себе назначал задание-оброк) стокилограммовый дубовый крест с вделанными в него железными обручами и стержнями. Менчаковский силач мог спокойно приподнять и передвинуть с места на место или переставить с дороги на обочину и обратно воз, нагруженный сеном (около 300–500 кг). В суздальских деревнях и селах практически каждый третий взрослый мужчина не напрягаясь таскал по два или четыре мешка (куля) с зерном (под мышками и в руках) — а это ни много ни мало 6–9 пудов, или по стандартному колхозному алюминиевому бидону с молоком (40–45 кг). О мужчинах из рода Юрмановых и Колчиных из Кидекши до сих пор говорят: «Все Юрмановы и Колчины сильные мужики».
В Суздальском ополье распространено убеждение, что Бог наделяет особенной силой и крепким здоровьем тех, кто трудится не только для себя, но во благо и на благо других, и что сила подразделяется на здоровую (ту, что во благо) и дурную (ту, что не во благо). Среди жителей бытовало мнение, что сила им дарована свыше.
Сокровенный секрет силы, по словам суздальцев, знали «древние» старики, которые совершали «старинные» обряды. К таковым относились церемонии омовения младенца матерью в святом (или приравненном к таковому) источнике, благословения ребенка святым старцем, а также имянаречения. Были и другие обряды, некоторые элементы которых отражали дохристианские верования. По поверью, сила «дёржится» в руках, ногах и шее, поэтому внимание обращалось на эти части тела. Укреплению ее в жилах, опять-таки по поверьям, помогали омовение в реках в отведенные народным мировоззрением для этого дни, когда «вода не сколыхивается» (чтобы здоровье не унесло течением), или хорошая парная баня с травами и вениками (березовыми, дубовыми, рябиновыми), поедание раз в год вареных или томленых в печи бычьих яиц и др. Большое значение придавалось благословению от здравствующих святых старцев или «предколенно у святых мощей». Для Суздаля — это мощи святого Евфимия. По беременности и внешнему виду матери, носящей дитя, суздальские ворожеи могли определить пол еще неродившегося ребенка (УЗИ не было, и всё делали по приметам и исходя из опыта), будущую физическую силу, а также предсказать, долгой или короткой будет его жизнь.
В преданиях о местных силачах — мужиках, отличавшихся невиданной силой, — часто фигурирует конь или лошадь. Собственно, физическая сила измеряется способностью поднять лошадь / коня, и тогда превосходство обладателя богатырской силы становится неоспоримым. Да и «воин силы сильной» из кидекшского предания о средневековых временах переворачивал лошадь вместе с седоком. Предания о силачах братьях Сибирёвых из села Торчино известны всей округе. Им не было равных по силе, и они могли поднять все, что было в хозяйстве: и воз с сеном, и телегу, и сруб, и лошадь. Как-то на спор старший брат затащил телегу на крышу дома, а выиграв, стащил обратно, не повредив ни крыши, ни телеги. Предание, записанное в 1990-е годы, иллюстрирует бесхитростную прилюдную демонстрацию недюжинной силы одного из братьев с помощью коня-тяжеловоза, вес которого мог достигать 800–1000 кг.
Сильной мужик лошадь поднимает… Один, Вася Бусый был, суздальский, хвалился, а мужики собрались, ну, он говорит:
— Я могу вот десять пудов одной рукой.
Ему говорят, дескать, давай, покажи.
— Дураки, у вас тута нету гирьки подходящей.
— Зачем нама гирька? Вона лошадка. Давай, покажи.
Он их обидел, дураками назвал.
Говорит:
— Вы не знаете, в городах спортсмены на гирьках показывают.
А Сибирёв-младший, этот был тож здоровый мужик, подошел:
— Вы чево, мужики, кричите так-то?
— Вот, говорят, Вася Бусый сделался богатырем — гирьки требует.
Сибирёв-то:
— Пошли, у меня есть.
Оне пошли. Была лошадь с конезавода — тяжеловоз был, да.
— Вот гирька.
А эта-то пуще простой лошадки-то, и такой спокойный был коняга. Ничо ему. Да.
— Давай на спор.
— Давай.
Вася Бусый подлез под брюхо. Вёртелся, вёртелся, покраснел — не сдвинуть. Ничо не выходит. Говорит:
— Ерунда, эту конягу никто не поднимет. Зря болтаете.
Сибирёв подлез, поустроился и как поднимет! Все:
— Во-о! Это по-нашему! Во силен как! Во богатырь![72]
В окрестных селах и деревнях Суздаля верили, что дурную силу (не во благо) и силу как таковую можно потерять вследствие сглаза или козней мифических существ, лесных или болотных духов. Поверье «в лесу не зевай» в прямом смысле чревато болезнью. Леший стремился вызвать непрерывную зевоту у оказавшегося в лесу сильного мужика, чтобы через рот забрать силу. Мужицкая сила лешему нужна для валки дуба или сосны, которыми он строит преграды на лесных дорогах. Человек с отнятой лешим силой начинает чахнуть, хиреть, болеть. Про заболевшего местного силача говорили: леший силу отнял. Вернуть здоровье — но, увы, не былую силу — порой помогали колдуны-ведуны или колдуньи-знахарки[73]. Чтобы хоть немного «поправить силу», отнятую лешим, рекомендовалось строго-настрого придерживаться наказов, данных знахаркой или колдуньей (или ведуном-колдуном). В качестве одного из лекарств использовалась наговоренная вода из трех или пяти источников, которую заболевший получал от знахарки у нее в доме и, делая по три глотка, должен был выпить на утренней и вечерней зорях в течение последующих трех дней после посещения.
Владимирский тяжеловоз. По преданию, такого коня мог поднять силач из Торчино.
Makarova Viktoria / Shutterstock
Предания о тайных подземных ходах существуют в культурных традициях разных народов мира. Это международный сюжет. Наибольшее развитие он получил в фольклоре постсредневековой Европы, хотя известен с древнейших времен. Строительство крепостей, замков и монастырей как обособленных укрепленных владений в период междоусобных войн и внутригосударственных неурядиц стратегически предусматривало наличие подземного хода, что диктовалось фортификационными целями постройки. Знание о секретном (или просто запасном) подземном ходе было тайным и известно только посвященным. Нередко такие тайные ходы предназначались для элементарного удобного перехода, чтобы преодолеть естественную природную преграду (в зависимости от географического расположения монастыря, замка или крепости) и перебраться на другой берег реки (ход под рекой), на другую сторону горы (ход под горой / внутри горы / через гору или через пещерные переходы), то есть для перехода из точки А в точку Б кратчайшим способом. Все мы прекрасно помним о тайном подземном ходе, который описан в известной повести Гоголя «Тарас Бульба» (вел из осажденного города в сторону степи), или эпизод из фильма «Белое солнце пустыни», когда подземный ход в старой крепости с выходом к морю помог красноармейцу Сухову спасти обреченных на смерть женщин.
Вид на подземный вход в замок Пьерфон.
Bibliothèque nationale de France
Часть преданий о старинных подземных ходах сопряжена с преданиями о скрытых в них кладах. Одна из многочисленных версий о местонахождении исчезнувшей библиотеки Ивана Грозного тоже касается подземного хода. В подмосковной усадьбе Вороново, где с XVII века располагалось старинное поместье, а в начале XIX века богатое имение Федора Ростопчина (впоследствии Шереметевых) до разграбления его войсками Наполеона в 1812 году, еще недавно бытовало предание о прорытом крепостными крестьянами широком и просторном подземном ходе, по которому могла свободно проехать тройка лошадей.
К графу приезжали гости. Он показывал. Запрягали тройку, он садился в тройку вот у входа, а выезжал внизу у самых прудов. И пока тройка ехала, не было видно — она ж под землей по этому подземному ходу. Слышно, как бубенчики звенели. Мы искали-искали — не нашли этого хода. А бубенчики многие слышат и теперь[74].
Спустя столетия в местах, где сохранялись полуразрушенные и заброшенные крепости, монастыри, замки или усадьбы, стали популярны предания о тайных ходах, кладах и привидениях, охраняющих все входы и выходы и строго наказывающих тех, кто пытается проникнуть внутрь. В районе крепости Ивангорода в Ленинградской области в 1970-х среди молодежи бытовало предание о привидениях подземного хода. Они неожиданно возникали перед теми, кто в поисках подземных ходов спускался в подвалы, и пугали незваных гостей своим видом и страшными воплями. На Соловках рассказывали о стонах в Соловецком монастыре, доносившихся из подземелий и бывших тюремных казематов и ям XVII–XIX веков, в которых находились монастырские узники. Были такие ямы и в суздальском Покровском монастыре. В них помещали женщин-узниц. По поверью, стоны когда-то обреченных на смерть сейчас слышатся как предостережение тем, кто близок к греху. Но кто-то полагает, что в одной из тюремных ям впоследствии закопали клад.
Привлекательность раскрытия тайны — найти подземный ход или клад, спрятанный в нем, манила и манит многих искателей приключений. Неудачные, а порой и смертельные попытки отыскать тайный подземный ход или клад лишь разжигали интерес и порождали новые рассказы, которые распространялись далеко за пределы одного селения. Попутно они обрастали дополнительными суевериями и сведениями из области народной магии разносторонней направленности и становились самостоятельной магией и обрядами поиска подземного хода. Например, чтобы отыскать подземный ход или клад, схороненный в нем, требовалось знать «особое слово» — да не простое, а заговорное, а также обладать оберегом: иметь при себе вещь, предмет, наделенные магическими свойствами. Устный (словесный) заговор непременно должен сопровождаться конкретными магическими действиями, а оберег — предохранять от нечистой силы. Но суть в том, что надо знать, какие именно заговорные слова необходимо произносить в этом случае и тем более какой предмет-оберег иметь при себе. Каждый скрытый от глаз ход или клад имеют свой «ключ», свой код, свой секрет.
Чем дальше от времени сокрытия клада или хода, тем больше препятствий и предписаний, чтобы они открылись. И простых знаний, предлагаемых прежними фольклорными источниками, теперь недостаточно. В конце XX века в Суздале стали поговаривать о новых условиях, якобы поставленных хранителями («привратниками») подземных ходов и кладов. Одно из них заключается в том, что ходы откроются при определенном стечении минуты, часа, дня и года, а клады — когда «поднимется земля».
Суздальские предания о подземных ходах связаны с двумя местными монастырями — Покровским (женским) и Спасо-Евфимиевым (мужским) и двумя древнерусскими храмами XII века — храмом Бориса и Глеба в селе Кидекша и храмом Покрова на Нерли в Боголюбово. Все постройки каменные и относятся ко времени средневековой Руси. Покровский и Спасо-Евфимиев монастыри расположены непосредственно на территории города, а храмы — в разной степени удаленности от Суздаля. Монастыри разделены рекой Каменкой, а храмы стоят на правом берегу реки Нерль. Причем храмы были построены в домонгольский период, а монастыри — в послемонгольский. Все они имели богатое внутреннее убранство, золотые и серебряные предметы религиозного культа и церковную утварь. Естественно, бандитские набеги и грабежи монголо-татар, а позже польских интервентов не оставили практически ничего. История лишь сохранила в народной памяти предания о спрятанных захватчиками или утерянных по пути отступлений награбленного добра монастыря — кладах, которые не удалось вывезти.
Предание о подземном ходе под рекой Каменкой между двумя суздальскими монастырями относится к позднему времени. Его дополняет поверье о ходе, ведущем из Спасо-Евфимиева монастыря в центр, к кремлю, который знал и чуть ли не вырыл сам основатель монастыря — святой Евфимий. Предание о подземном ходе между храмами, расположенном, по одной версии, под рекой Нерль, по другой — под землей вдоль берега Нерли, более раннее. Самые распространенные сюжеты в суздальских преданиях о подземных ходах следующие: 1) подземный ход служил для сообщения между монастырями / храмами; 2) подземный ход был построен на случай эвакуации находящихся в монастырях / храмах монахов или монахинь при опасности захвата одного из монастырей / храмов врагом; 3) подземный ход был предназначен для сокрытия от разграбления церковных ценностей и святынь. Бытовой и ироничный характер имеет самый распространенный сюжет, объясняющий, с точки зрения обывателя, наличие хода между мужским и женским монастырями: «Монахи бегали к монашкам, а те к им». Зафиксирован и четвертый сюжет — редкий и единичный — о подземном ходе под Каменкой, который вырыли святые люди и который освещают вечные свечи. Кроме того, народная фантазия наделила подземный ход под рекой необычным свойством — предсказания будущего тому, кто по нему пройдет. В суздальском подземном ходе горят никогда не гаснущие свечи, которые освещают подземный туннель, и стоит лишь попасть в него, как можно «узреть» (узнать) свою судьбу. Подростки, удившие рыбу в Каменке напротив Спасо-Евфимиевого монастыря, еще в 1980-е годы слышали «звоночки» из-под реки и на лугу рядом с Покровским монастырем, которые, как они полагали, «звонят под землей, где проходит ход».
О подземном ходе, соединяющем храм святых Бориса и Глеба (с. Кидекша) и храм Покрова на Нерли (Боголюбово), односельчане не только рассказывали, но и указывали на место под стеной Борисоглебского храма (с правой угловой стороны от входа), откуда потайная дверь ведет в подземелье и в ход. Это свидетельство согласуется с семейными преданиями о временах монголо-татарского ига, когда «малых детей через ход уберегли», то есть спрятали в нем. Простая констатация наличия подземного хода Кидекша — Боголюбово сама по себе примечательна и, возможно, имеет какую-то реальную, но пока неясную основу.
Жительница Кидекши показывает, где, по преданию, находился подземный ход.
Фото автора. ФАБ: СТ
Вспомним правило: историческое предание не появляется на пустом месте, а имеет историческую привязку ко времени, событию или конкретному историческому лицу. Суздальские предания о тайных подземных ходах также основаны на этом правиле. А вот предания о кладах могут быть и не связаны с историческим лицом или событием и соотноситься с любым человеком, временем и эпохой. Тогда истории о том, как и кому открылся, дался или не дался клад, перерастают в рассказы-былички или бывальщины, страшные истории, где действуют представители нечистой силы (черти, русалки, оборотни) или другие духи природы. Таково большинство народных рассказов подобного типа.
Старожилы Суздаля верили в существование тайных ходов и наложенные заклятия на входы в них. Кто-то слышал, что ход под Каменкой «открылся» в 1905 году, но при каких обстоятельствах, кому и как — неизвестно. А тот, кому однажды повезло узнать, как проникнуть в кидекшанский ход, ведущий от храма Бориса и Глеба к храму Покрова на Нерли, не вернулся. Ход закрылся за ним, поглотив свою жертву навсегда. Человек пропал, исчез, как будто его и не было.
По поверью, ход, как и клад, «дается» или «не дается», то есть открывается или не открывается. Все зависит от знаний (магические действия, обереги), поведения, сноровки, желания и сообразительности того, кому клад или ход могут открыться. Но чем дальше от времени сокрытия клада, тем больше сложностей и предписаний, чтобы он «дался». Подавляющее большинство кладов принадлежат нечистой силе и ею охраняются. Когда-то давно суздальцы верили, что клад может показаться любому человеку, независимо от сословия и социального положения, но обязательно имеющему амулет-оберег. Поскольку христиане всегда носили крестик на шее, то он, естественно, выполнял функцию оберега. Помогали и ключ (ключи), булавка или ладанка с зашитой молитвой[75]. Особую силу имели устные заговоры на открытие клада. Но их, как правило, знали колдуны и редко кто-то другой. В книге Леонида Николаевича Майкова «Великорусские заклинания» (1869) мы находим один из заговоров «при отыскивании кладов», записанный в Симбирской губернии в XIX веке:
Из земли из поганской, из-за моря Астраханского ползет ползун змей Полоз. На том змее три главы, на главах три короны: первая корона казанская. Вторая корона астраханская, третья сибирская. Ползет тот змей, выползает, к поклажам приставников назначает, православных не допускает. Возьму я, раб Божий, копье булатное, вооружусь честным святым крестом, пробужу я змее сердце булатным копьем, отопру я поклажи поганские златым ключом: а первая поклажа моя — град велик Казань, а вторая поклажа — матушка Астрахань, а третья поклажа — немошна Сибирь; а в казанской стране злато, серебро, в астраханской стране крупен жемчуг, а во сибирской стране честно каменье, соболиный мех[76].
В конце XX — начале XXI века установки на магическое открытие клада резко изменились. По мнению местного населения, суздальские клады «ушли глубоко-глубоко» и достать их теперь просто так вряд ли возможно. Поэтому наряду с традиционными амулетами-оберегами (крест, ключ, чеснок, булавка, нож, ладанка и т. п.) кладоискатель должен вооружиться некими особыми железными предметами-амулетами и не иметь вредных привычек. В старинном суздальском заговоре на закрытие клада четко обозначен недопуск людей с вредными привычками:
Не открывайся ни пьяному, ни рьяному[77], ни курящему, ни смердящему, ни сопливому, ни гневливому. Открывайся рабу Божьему (имярек). Моим словам ключ и замок, чтобы черт не уволок. Крест окрест на триста верст, на триста веков и один век. Аминь[78].
Суммируя сведения о кладах по старинным преданиям, получаем простой вывод: чтобы самостоятельно подступиться к кладу, надо знать, как и с помощью какой магии (слов, действий и амулетов) это сделать и «открыть» клад. А чтобы избежать последствий воздействия злой магической силы рокового заклятия клада, надо уметь зачураться, то есть знать обережные слова и действия.
Бытует также убеждение об избранности того, кому может открыться клад или ход. И ему не нужны ни заговоры, ни обереги, поскольку его кандидатура «утверждена» свыше. О таком человеке рассказывали выходцы из сел Глебовское и Абакумлево. Случилось это в 1920-е годы, когда в стране царили голод и послевоенная разруха. Крестьянин из Глебовского («глебовский мужик») слышал от стариков о драгоценностях, которые бросили, отступая под натиском русских дружинников, «поганые ляхи» отряда пана Лисовского в 1611 году. Человеком он был глубоко верующим, но, когда на сходке крестьян встал вопрос о вступлении в колхоз и хоть какой-то помощи голодающим Поволжья, глебовский мужик предложил найти клад и отдать его «во спасение христианского люда». Видимо, его благородная цель и искренность устремлений были столь чисты, что клад ему действительно открылся. В расположенном недалеко от села болоте Козлиха он нашел деревянную кадку с разбитыми на части серебряными, золотыми и медными окладами без икон, а также остатками истлевшей одежды с фрагментами золотной вышивки. Однако использовал ли при этом «глебовский мужик» заговорные слова, осталось за рамками повествования.
Медная ендова. С такой ендовой, наполнив ее речной водой, ходили искать клад.
Фото автора. ФАБ: СТ
Вообще о кладах, зарытых бандитами Лисовского в начале XVII века (период Смутного времени), помнят и сейчас. Часть наворованного польскими разбойниками в Суздале и его окрестностях, особенно в монастырях и храмах, по мнению суздальцев, была зарыта в надежде вернуться в русские земли с новым разорением, разбоем и грабежами. Часть брошена по дороге из-за опасений спокойно унести сразу всё, ведь в основном брали ткани, одежду, церковные ценности, золото и серебро. Скарб был объемным, тяжелым и замедлял движение. По рассказам старожилов (записи конца XX в.), за селом Менчаково по сей день под землей скрыт большой клад Лисовского, закопанный им самим. Ранние предания о кладах, приписываемых Лисовскому, были записаны в середине XIX века. Места назывались одинаково — Лисья гора, но районы указывались разные: первое в окрестностях села Менчаково, второе — в направлении к городу Коврову («верстах в 16 от Суздаля по Ковровской дороге»). Причем спрятаны награбленные сокровища были в «городках», то есть в местах селищ и могильных курганов — «под крепким сводом». Лисовский сам запер дверь от подвала, а ключ бросил в реку Нерль, чтобы никому ничего не досталось, «пока он ходил дальше, — но после уже не возвращался к этому месту, и сокровища доныне остаются тут, да и достать их нельзя, потому что зарыты неспроста»[79].
На самом деле найти клад в окрестностях села Менчаково никто не может потому, что местный колдун, когда-то обнаруживший клад, наложил на него заклятие. Никому не удавалось снять его, хотя многие пытались подступиться к этому кладу. Коренные жители, по их собственному признанию, хорошо знакомые с магической силой местных колдунов, клад не искали — зачем навлекать беду? А беда, несчастье, увечье с искателями заклятого клада реально происходили и происходят. К тому же такой клад мог представлять опасность для жизни: иметь страшное проклятие, которое при соприкосновении немедленно приводилось в действие по отношению к искателю, а также его роду и даже друзьям. Поиск клада с наложенным на него проклятием равносилен самоубийству.
В конце XIX века среди суздальских купцов ходили слухи о том, как можно без лишних усилий добыть клад и «враз обогатиться на всю жизнь». И место все знали — на Знаменском кладбище (г. Суздаль). Но проблема заключалась в небольшой оговорке: клад может открыться только в обмен на душу кладоискателя. А ее, естественно, заберет не кто иной, как черт. Страшное условие отпугивало многих желающих приобрести неразменное даровое богатство за счет потери души.
Рассказывают, что в Суздале нашелся один купец средней руки, которого обуяла жадность. Он подумал: «Мне-ко клад добыть, а тамо посмотрим: черт ли меня, я ли черта. Чо я буду ждать-то, могу враз обогатиться на всю жизнь». Купец надумал позвать монаха из Спасо-Евфимиева монастыря, чтобы тот читал молитвы, когда покажется клад или появится черт. Дождались купец и монах ночи Великого четверга на Пасху, взяли в руки по большому серебряному кресту и пошли на кладбище. Когда настала полночь, они увидели, как над могилами засветились и запрыгали яркие огоньки. Вскоре высветилась дорожка из огоньков, указывая на старое каменное надгробие. Купец и монах читают молитвы вслух и всё ближе подходят к надгробию. Вдруг оттуда выскочили черти, по всему кладбищу пошел страшный гул. Черти кривляются, кричат, дергают монаха и купца за волосы, бьют их. Монах стал руками махать да выронил крест, который держал в руках. Нагнулся и стал шарить по земле, но наткнулся на когтистые лапы черта, испугался и закричал. Однако оброненный крест все-таки нашел и стал его наставлять на чертей и опять молитвы читать. А черти бросились на купца, разорвали на нем кафтан, тянутся к шее. Тот растерялся, перестал читать молитву и замолчал, только озирается, крутит головой во все стороны, мычит, как корова, да отмахивается от чертей. Тут его один черт и спросил: «Согласен?» А купец молчит. Забыл, что надо ударить черта-привидение крестом, чтобы рассыпался в прах, а клад и вышел из-под земли. Черт снова спрашивает: «Согласен?» Купец и брякнул: «Согласен!» — «Бросай крест в сторону». Купец отбросил крест. Тут его черти схватили и утащили с собой.
Монах ни жив ни мертв — оцепенел. Утром очнулся, оглянулся и увидел: крест в руках, на земле лежит золотой рубль, а поодаль мертвый купец. Клад не открылся никому. Черти обманули купца: и клада не дали, и душу забрали. Монах потерял дар речи, зато подобрал золотой рубль. Положил его в карман, а когда пришел к себе в келью, достал — а там вовсе не рубль, а обычный уголек. Из монастыря монах ушел, ходит теперь день-деньской по Торговым рядам, в каждую лавку заглядывает, а покупать ничего не покупает. Только достанет уголек, потрет в ладонях и снова спрячет. Ему кажется, что это настоящий золотой рубль.
Популярный и широко распространенный в славянском фольклоре сюжет о том, как некто, чтобы добыть клад, отправляется на кладбище (или ищет в лесу цветок папоротника) и не выдерживает, омороченный, появления привидений, чертей, покойников и всевозможных чудищ, встречается довольно часто в разных региональных традициях. Аналогичные мифологические рассказы зафиксированы в Поволжье, Нижегородской, Самарской, Орловской, Брянской, Тверской, Костромской, Вологодской, Рязанской, Читинской, Симбирской и других губерниях в XIX веке, а позже областях в XX веке. В Суздале, где проживало немало представителей купеческого сословия, именно купцы становились главными действующими лицами историй про поиски клада на кладбище. Купец ищет клад в одиночку или с кем-то — как, например, в нашей истории с монахом, — но чаще всего не проходит испытание, которое ему посылает нечистая сила или иной хранитель клада, и в конце концов погибает. Однако рассказы о неизвестно откуда и неожиданно взявшемся богатстве или ни с того ни с сего разбогатевшем купце связывались не иначе как с находкой клада. Про человека так и говорили: «Клад нашел».
На Кремлевской (улица в центре Суздаля. — О. Б.) жили купцы. Очень-очень богатые. Вот, говорили, как-то купец прогадал: купил арабского жеребчика. «Разведу таку породу — разбогатействую». Каменный дом продал, жеребчика купил, а жеребчик сдох. Климат, что ли, холодный. Купец разорился и хотел стрелиться, пошел в кабак. Напился. А тут черт. А может, не черт, а старик какой, на черта смахиват. Говорит: «Я знаю, где клад лежит, но одному не взять. Пойдешь ли в товарищи?» — «Пойду». — «Давай крест в залог». Уговорились. Купец проспался, а крестика на ём нет. Купец смышленый. Догадался. Взял у монахов крестик. Помолился. Пошел в тот кабак. Старик с него слово взял, чтобы ни с кем не говорить во всю дорогу. Сказал, что, как увидишь белого зайца, ударь по ему. Ну хоть задень. <…> Пришли в Троицу[80]. И уже ночь. На берег вышли, к самому-самому краю. Там камень. Вдруг какой-то народишко. Крику, шуму. Старик чертом обмахнулся и хотел задушить купца, а никак. А потому, что купец-то с крестиком. А в карманы-то чесночин заложил. Черт-то думал, купец без крестика. <…> Вдруг, ах ты, белый заяц как пёхнется (выскочит. — О. Б.). Из-под земли. Купец рукой хвать — задел — клад [открылся] блёском. Как фонтанчик. Всё золотыми монетами. А никого нет! Были и нет. Чисто. Это черт оморочить хотел. Вот купец-то делишки поправил, обратно дом выкупил. Очень разбогатействовал, после прикупил дорогущий каменный дом… с колоннами… в Петербурге[81].
В фольклорных сборниках XIX–XXI веков опубликованы многочисленные заговорные тексты (любовные, лечебные, хозяйственные, воинские и др.), но заговоров на открытие клада в них крайне мало. И можно понять почему. Кто же будет рассказывать то, с помощью чего сам может получить выгоду. В Суздале, например, многие жители относились к заговорам на клад с большой осторожностью, поскольку понимали, что даровой клад дан от нечистой силы и сопряжен с опасностью для жизни. Да и христианину ли продавать душу дьяволу. Конечно, обогатиться хотелось бы, но, как говорится, хочется да колется. Так что суздальские клады все еще лежат под землей и откроются ли кому — неизвестно.
Церковные колокола — восприемники звуковой или шумовой апотропейной магии, заключенной в том числе и в шумящих подвесках, колокольчиках, бубенчиках, которые способствуют тому, чтобы отгонять всякое зло[82]. В Суздале говорят: «Идет звон — лихо вон!»
Колокольный звон, ставший частью славянской народной культуры на довольно позднем этапе, воспринял магические функции, традиционно приписываемые ею другим формам интенсивного звука (громкому голосу, стрельбе, крику и др.)[83].
Суздальцы полагают, что силу звука и особенный голос колоколу придает земля. В фильме Андрея Арсеньевича Тарковского «Андрей Рублев» (1966), съемки которого проходили в Суздале, есть эпизод с отливкой колокола. Взявшийся за отливку юный герой (его роль исполняет актер Николай Бурляев) никогда ничего подобного не делал, а отец не раскрыл ему секрет своего ремесла, и, волнуясь — получится или не получится, он прикладывает ухо к земле и слышит, как застывающий под землей металл начинает гудеть. (На самом деле во время съемок настоящей отливки колокола не было.) Фильм и съемки произвели настолько сильное впечатление на горожан, что некоторые из них, наблюдавшие за процессом, утверждали, что слышали гудение. Так родилась новая легенда о том, что древние суздальские колокола отлиты в земле и «говорят», потому что их научила разговаривать мать сыра земля.
Отлитые в разное время, разными способами и мастерами суздальские колокола различались по звону, и суздальцы давали им оригинальные характеристики. Если колокол принадлежал селу (одному сельскому храму), то колокол (голос колокола) называли по наименованию села: «кидекшанский звонит», «абакумлевский грохает», «троицкий поет», «порецкий бьет», «менчаковский крякает». То же говорили и о колоколах во множественном числе: «торчинские позвали», «михалёвские радуются». Если храм и колокольня были построены на денежные средства известного исторического лица, то колокол или колокола получали имя в его честь. В Суздале, насчитывающем не одну сотню колоколов, по красивому, отличающемуся от прочих звону выделялись многие. И некоторые закономерно получали название по характерному голосу-звону, как в окрестных селах, а некоторые — в связи с определенным историческим событием или лицом. В конце XIX века Иван Федорович Токмаков (после первой публикации Михаила Ивановича Семевского в 1860 году) опубликовал популярное предание о «царицыном» колоколе Покровского монастыря, различаемом суздальцами по голосу-звону. «В числе древних колоколов на колокольне Покровской обители в Суздале есть колокол 7097 (1589) г. (7097–5508 = 1589. — О. Б.), вылитый при царе Феодоре Иоановиче, кроме того, один из колоколов и поныне царицыным прозывается, — и звон такой жалобный да печальный; как зазвонят в него, так и говорят и на монастыре, и в городе: “Ну, завыл да застонал царицын колокол!.. Плачет, так вот и плачет, диковинный колокол!..”»[84]
Суздальцы наделяли колокол свойствами живого существа, обладающего магическими способностями, с которым можно разговаривать, как с человеком: высказывать пожелания, обращаться с просьбой. Для этого достаточно было «пообщаться» с колоколом в особые дни христианских праздников — в Рождество, на Пасху, в Троицу. Однажды колокол на колокольне больно ударил недостойного и жадного просителя, оставив у того глубокую отметину на скуле. В другой раз помог молоденькой суздальчанке выбрать жениха. Знаменитый суздальский звонарь Юрий Юрьевич Юрьев не отрицал, что «колокол понимает, как друг».
Федор Сергеевич и Зинаида Михайловна Петуховы, рассказчики преданий и легенд о суздальских звонах и колоколах.
Фото автора. ФАБ: СТ
Суздальским колоколам приписывается способность самозвоном предвещать что-либо или возвещать о важных событиях. Предание рассказывает об их чудесном свойстве предупреждать о неприятеле или о надвигающейся беде и реагировать на всё неожиданным звоном самостоятельно, без участия человека. Колокола звонницы Покровского монастыря заранее известили монахинь о появлении польских интервентов в период Смуты. Колокола звонницы в Спасо-Евфимиевом монастыре, по словам долгожительницы Суздаля, «зазвонилися без монаху сами», предчувствуя свое падение в результате пожара, который уничтожил деревянную колокольню.
Поверье «колокол сам звонит раз в сто лет» неоднократно подтверждалось, когда умирала известная на всю страну персона. Согласно поверью, колокол «сам собой» оповещал о смерти царя, первого лица государства или знаменитого человека. Среди имен упоминаются Петр I, Пушкин, Пожарский, Сталин.
И я слышала, Сталин умер, а на колокольне никого не было, а колоколы сами по себе зазвонили… в Спасо-Евфимиевом [монастыре][85].
Вы нашу звонницу в Суздале видели? Говорят, что очень редко, ну, видимо, такое особенное что происходит в воздухе, и колокола могут зазвонить. Никто не звонит, а колокола дзон-дзон, дзон-дзон. И вот когда Сталин умер, так они звонили. А еще когда Пушкин умер, так, подумайте, тоже звонили! Какие чудеса иногда случаются — не объяснить[86].
Что слышал я, Зина, от старичка одного, это будто колокол звонит, какой человек знаменитый умирает. И так звонило, как наш знаменитый поэт Пушкин умер… Так, говорили, еще при Пожарском. Пожарского здесь похоронили. Вот и он знаменитый был воин — Отечество спас. Это до Петра [I][87].
Тот факт, что многие суздальские колокола были сняты «для государственных нужд» в 1920–1930 годы, не смущает рассказчиков. Уверенность в сохранении отдельных колоколов, изначально принадлежавших суздальским церквям и монастырским звонницам, и, следовательно, в истинности суздальского звона никогда не покидала старожилов. В предании о самопроизвольных оповещениях раскрывается идея провидения. В предании о колоколах, которые были сняты со звонницы суздальского Спасо-Евфимиева монастыря и проданы для закупки зерна, представлена идея жертвенности:
Как заново звонницу собирали, по колоколу отовсюду брали. С церквей. В Ефимиевом (Спасо-Евфимиевом монастыре. — О. Б.). Колоколы старинные. Звонница была построена в прошлые века, а когда колоколы сняли, случилось после революции. Колоколы были хорошие, звону-то, звону-то от них… Было слышно в Гавриловском Посаде и в Коврове слышно. Колоколы мастерами деланы. Отливали по особому секрету… рецепту. В земле. Чтоб сила земли. Вот сняли — приказ вышел, увезли. Я слышала, говорили, американцы торговали. Тогда голод был, а наша власть не хотели сперва продавать. А те: «Мы колоколы купим, а вам пшенички полвагона». Полвагона! Это, может, мало, а те годы голодные, так согласились. Продали эти колоколы. Да. И выходит, колоколы спасли Суздаль от голоду. Может, не один Суздаль. Всё ж по горсточке там вышло… Может, еще чего продали. Это я слышала[88].