К мифическим принято относить духов и призрачных (от слова «призрак») существ, населяющих горизонтальный земной мир. Они составляют сообщество представителей «низшей» демонологии — нечистую силу — и обитают в отведенных им человеческой фантазией конкретных местах, занимая строго определенную природно-географическую нишу: лес, поле, водоем (пруд, озеро), река, болото, место проживания человека (жилье — дом, двор). Это леший (иначе: лесовой, лесовик), полевой (иначе: полевик, полевушник), полудница, водяной, русалка, кикимора, болотник, овинник, домовой, дворовой. Каждому из них принадлежит своя вотчина — территория, где он властвует безраздельно. Будучи соседями, они практически не пересекаются, не общаются, но и не нарушают границы чужих владений. Людей, вступивших на их территорию вынужденно (например, для проезда по проложенной в этом месте дороге) или специально (с целью охоты, сбора ягод и грибов или рубки леса), они не жалуют.
Изображение с обложки сатирического журнала «Леший» (1906. № 1).
Wikimedia Commons
Как они выглядят — никто на самом деле не знает, но каждый, кто пережил происшествие-встречу, описывает их по-своему. Повсеместно обличья привидевшихся территориальных духов схожи (о чем свидетельствуют очевидцы) и несут на себе отпечаток места: леший — леса, болотник — болота и т. д. Современные художники-иллюстраторы, обращающиеся в своем творчестве к мифологическим существам, руководствуются известными стереотипами — образами, утвердившимися в изобразительном искусстве (живопись, кино, аниме), фольклорными источниками и личной фантазией, но отнюдь не личным опытом встречи-видения.
Как ни странно, именно те суздальские сельские жители, кому довелось столкнуться нос к носу с лешим, домовым, луговиком / луговником или болотником, не воспринимают рисунки о духах как истинно отражающие привидевшихся существ. В Суздале участникам фольклорных экспедиций не раз приходилось слышать от старожилов, что домовой не только «мохната рука» или оборотень в облике родственника или соседа, но еще и «воздух», а леший не только «чужой мужичок, присевший на телегу», а «всёшно вокруг в лесе». Иными словами, человек, оказавшийся в сфере воздействия домового, лешего, луговика и других, ощущает определенную энергетику присутствия последнего. И мало того — подвержен воздействию этой непонятной силы. Отсюда те «странности», которые происходили с очевидцами.
Пошла через луга — всё-то напрямки, так завел, окаянный: к реке да к реке, к реке да к реке. Ажо выдохлась, а таки не вышла на Весь (село Весь. — О. Б.). Вижу: вона она церковь. Луговник водит и водит, паршивец… За плечи дёржит и так, и так поворачиват. Ладно, говорю, я те перьдёрнусь голёнкой (голой. — О. Б.). При ясном солнышке пришлося перьдёрнуться (переодеться наизнанку. — О. Б.)… И что вы думали? Сразу вышла к Веси-то. А столь брела-то, столь брела (здесь: бродила. — О. Б.) — цел день[30].
Рассказывали мне и про домового. Вот, бывало, в конюшне-то конюха ночевали по очереди. Вот, например, одна лошадь — гриву и в косы заплетут, если любит домовой. А если не любит, в мыле скотинина будет. Сильно плохая будет. И вот один раз говорит, что надо все-таки подкараулить. И вот лег на сушила. Часов в двенадцать ворота раскрываются, входит мужик, старичок с бородой, подпоясанный красным кушаком, и одну лошадь гладит, чистит, а другую как начал гонять вдоль конюшни — она вся в мыле, конечно[31].
Моёй бабушки мама одну говорю слыхала. Пошли две женщины-крестьянки на Дор (так называли местность по левой стороне р. Нерль. — О. Б.). Собирали клюкву. Места хороши, но дремучливы. Вот тебе болото, а вот лес. Оне то к лесу, то к болоту. Одна знала тропинки. Поначалу оне не замечали, а потом видят: рядком мужичок ходит. Ну ладно. Ходит и ходит. Потом деревья то зашумят-зашумят, то спокойно. Зашумят-зашумят и спокойно. Что такое? Потом снова повторяется. И жарко-жарко, а осень. Оне одетые и сняли верхне, а то больно жаром пышет. Опять видят: стоит мужичок у кустика и сам с кустик [ростом]. Ну, оне хотели чего-то там спросить, а он как махнет и уж вровень с дерево. Оне, дуры, побежали. Лешак за имя. Схватил котора перва и замахнул на сосену макушку. А втора со страху обмерла. Он, говорит, засмеялся «ха-ха-ха», и всё. Уж как-то она добралась. Пришла без верхнего, вся в рваном. Когда пошли искать другу, вот ее нашли на сосенной (сосновой. — О. Б.) макушке мертвую[32].
Всем демонологическим существам приписываются способности творить «темные дела» и осуществлять разные недобрые проделки над людьми. Однако, по свидетельствам рассказчиков, неведомых духов и мифических существ можно задобрить, заговорить (от слова «заговор»), попросить о снисхождении, но главное — не нарушать негласные правила поведения, на которых зиждется связь человека с природой. Разумное отношение к природе, собственно, и отражает запреты, заложенные в страхах перед мифическими духами, представляющими природу и ее богатства. А что же запрещалось, за что особенно жестоко, вплоть до серьезного увечья или смерти, могли наказать леший, полевик, домовой?
Уважение законов природы ведет к разумному природопользованию, неуважение — к наказанию, которое может иметь абсолютно любое воплощение и далеко идущие последствия, распространяющиеся на родственников ослушника или в будущем на его род. Охотник или рыбак не должен брать добычи больше, чем ему необходимо для пропитания, иначе возможно наказание от лесных духов за жадность. Ему подвержены и местные, и не проживающие на данной территории. Закон одинаков для всех.
Обращение к домашним, лесным, болотным, речным и прочим территориальным духам с просьбой разрешить совершить какие-либо действия в их владениях было непреложным законом для местного населения на протяжении многих веков и сохранялось практически до начала XXI века. В деревне Самойлово и селе Ляховицы (левый берег Нерли) существовало поверье не рубить дерево без разрешения «хозяина» леса — лешего, а то легко навлечь беду на всю семью. «Надо дерево, спроси, а он [леший], может, разрешит, а может, нет», — говорили местные жители. Без разрешения полевика (или луговика) не начинались покосы. Суздальское ополье богато пойменными лугами и произрастающими на них травами. Перед началом сенокосных работ крестьяне Суздальского уезда в XIX — начале XX века всё еще обращались к полевику (или луговику) с просьбой не сердиться и разрешить начать покос. После этого молились (!), осеняли себя крестом и начинали работу. Причем первый скос — первый пучок травы — откладывали / относили на край поля (луга) и приговаривали, обращаясь явно к полевику (луговику): «На, поешь сёдня, дай хорошой покос на все дни».
Для жителей суздальских окрестных сел и деревень обязательными считались обереги и заговоры от нечистой силы, обитающей в тех местах, где человек вынужден был находиться. Пастухи перед началом сезона работ совершали обряд «кормления» луговой земли (древняя дохристианская традиция), на которой паслись стада, а также делали «отпуск» и/или молились в церкви, служили молебен (поздняя христианская традиция). Выгон скота требовал выполнения определенных магических действий обережного характера, которые могли обезопасить скот от реальных угроз со стороны как непредсказуемых явлений природы или мора, так и нечистой силы, «чтобы лешаки коровку али овечку не утащили».
Большие корзины из лозы применялись еще и в магических целях — как обереги от нечистой силы.
Фото автора. ФАБ: СТ
В Суздальском крае активно бытовали рассказы практически обо всех перечисленных выше мифологических существах и духах. Вера в них и страх или недоумение, порождаемые их действиями и возможным грядущим наказанием за нарушение установленных запретов, сохранялись всегда: и до революции (до 1917 г.), и в советскую эпоху, и в постсоветское время, несмотря на постоянно отрицательное отношение церкви к проявлению веры в домовых и чертей. В каждом мифологическом рассказе содержится информация о важных запретах и предписаниях, регламентирующих поведение человека: как надо и как не надо себя вести в том или ином случае, что такое «хорошо» и что такое «плохо» по отношению к природе, а также при встрече с мифическим существом при определенных обстоятельствах, во взаимоотношениях с родными или при сквернословии (когда слово вылетит на ветер и станет добычей духов). Во всем этом видятся прямые проявления не только мифологических верований, но и нравственных установок.
В суздальских деревнях записано поверье о силе проклятия, особенно материнского. В разговорах местные жители всегда утверждали, что в сознательном возрасте человек, совершая неправедные поступки, должен отвечать за них или наказываться иным способом (в том числе и материнским проклятием). В 1990 году участникам фольклорной экспедиции рассказали «давнишню» историю, как мать прокляла сына, который подался в разбойники. Как-то под Рождество он вернулся домой и похвастался «добычей», а мать, наставив на него икону с Распятием, сказала: «Как волк режет скотину, так ты режешь людей, будь же ты проклят и будь вечно волком. Пусть тебя застрелят охотники или заколют рогатинами да вилами». Люди видели, как из дома выбежал волк, и в течение нескольких лет в канун Рождества замечали, что рядом с домом (а дом был крайним) появлялся один и тот же волк. Когда мать умерла и ее похоронили, на сороковой день у ее могилы нашли мертвого окровавленного волка…
Старожилы д. Березницы рассказывают участникам фольклорной экспедиции былички о проклятых и унесенных маленьких детях.
Фото из архива автора. ФАБ: СТ
В Суздальском районе были распространены и другие поверья — о так называемых неосторожных проклятиях, когда из-за неосторожного слова нечистая сила «уносит» проклятого таким словом ребенка на несколько лет. Невольно проклятый находится неизвестно где, а его «чертячий» двойник — полено или глиняный горшок — в зыбке. Особенно часто это касалось новорожденных детей. Истории привлекательны тем, что на самом деле ребенок (мальчик или девочка) вырастает, и случайная встреча со спасителем-ровесником, который (или которая) согласится жениться на пока невидимой выросшей девушке (или выйти замуж за парня), возвращает унесенного домой к родителям. Все кончается благополучно, почти как в сказке. Но в этом «почти» и заключена вся таинственность произошедшего, поскольку «живые» рассказы информантов вовсе не подразумевают сказку. Вся история выдается как свидетельство от первого лица либо со слов хорошего знакомого, и отношение к повествованию серьезно во всех смыслах. В таких рассказах всегда присутствует тонкая грань между выбором жанра, в рамках которого излагается подобный сюжет. Быличка или бывальщина легко могут перерасти в сказочную историю. И случай, овеянный мистикой и страшными событиями, превращается в сказку с волшебными помощниками и закономерным счастливым концом.
В черновых рукописях Александра Сергеевича Пушкина есть очень похожая запись услышанного от деревенских жителей (первая половина XIX в.). Вероятно, загадочность необъяснимого, опирающегося на жесткую реальность, тоже привлекла поэта:
О Святках молодые люди играют игрища, идут в пустую избу. Один из них говорит: «Черт, жени меня». Черт выходит из-за печки. Соглашаются — женить. Невеста — дочь, проклятая отцом и матерью. Молодые едут в чужой город — заживают домком — раз видят двух нищих — старика со старухою, и несут они младенца, что ни пьет, ни ест уж 30 лет. Молодые зовут их, жена топором разрубает младенца, и вываливается оттуда осиновой чурбан. Она открывает им, что она их дочь[33].
Мне доводилось неоднократно записывать подобные истории в разных российских регионах, и везде рассказчики с суеверным страхом крестились, часто завершая рассказ словами «Господи, спаси и помилуй». Суздальские истории о проклятых и унесенных — самые примечательные. В них есть всё: и неосторожное слово, и «унесенное» дитя, и подмена ребенка поленом, чуркой, горшком, большой деревянной ложкой, которые, не замечая, продолжают качать родители долгие шестнадцать, восемнадцать, двадцать и так далее лет; и гадание в бане (или другом месте обитания нечистой силы), и обещанное слово, и разрубание «подменыша» — уничтожение чар. Интересно другое. Среди местного населения даже на момент записи (в конце XX в.) сохранялась вера в то, что наваждение — когда люди видят ребенка в люльке, хотя там лежит полено или чурбан, — дело рук колдуна, то есть посредника между тем и этим мирами. Именно он помогает нечистой силе «унести» чужого ребенка, отдавая его «на относ» (от глагола «относить») в качестве залога своего существования. Именно колдун оморачивает родителей, и они долгие годы кормят и качают «ребенка», не понимая, почему он не растет.
Если истории с проклятыми (отданными «на относ») и унесенными надолго не имеют конкретной привязки к месту и неопределенны в отношении реальности, то действительность происходящего в историях с проклятыми и унесенными ненадолго (на несколько дней) детьми связана с поверьями и их реализацией в конкретных местах. Пересказы одной и той же истории-случая могут варьироваться, наполняясь деталями и поучениями. Суздальские мифологические рассказы о проклятых и ненадолго унесенных детях очень подробны. Запрет-рекомендация матерям не ругаться на маленьких детей, а то «лешак утащит» или «черт унесет» ее ребенка, строится на поверье, которое перерастает в сюжетный рассказ о самом что ни на есть реальном (имевшем место) случае, и служит педагогическим правилом поведения родителей в воспитании детей: быть выдержанными, терпеливыми, снисходительными. Мать, пережившая стресс, испытавшая страх потерять ребенка навсегда, или слушатели, узнавшие, каково это — выругаться на дитя и потерять его, впечатляются одинаково. Положительное воздействие народного поучения, обрамленного в мифологический рассказ с участием мифического существа, приводящего поверье в действие, закреплялось на подсознательном уровне.
Неосторожное проклятие понимается как случайные ругательные слова, которые в эмоциональном запале произносят мать или отец («Чтоб тебя леший / черт / болотник унес / забрал!», «Черт тя возьми, чо кришищь? Чтоб ты провалился!», «Будь ты проклят, да замолчи наконец!» и др.), когда маленький ребенок долго плачет или шалит, мешается под ногами, не понимая, почему ему не уделяют внимания. Былички об унесенных нечистой силой детях в результате негативного (словесного) поведения взрослых, а не об унесенных призраками родителях, как в аниме Хаяо Миядзаки, в личных свидетельствах и пересказах суздальцев получили самые разнообразные интерпретации. Ребенка уносят то леший, то черт, то болотник, то банник, то волки-оборотни. Искали пропавшего («унесенного») малыша, как правило, всем селом и вооружившись предметами-оберегами: ключами, колокольцем-громыхалом[34], связкой сушеного чеснока или иконкой и крестом. Вернуть, вызволить ребенка может только покаяние, молитва — и то, к сожалению, не всегда. Благополучный исход возможен при соблюдении определенных условий.
Рассказывают, что в Суздале жила молодая семья. Оба родителя радовались родившемуся ребенку и баловали его, разрешая шалить, играть по всему дому. Но когда он немного подрос (годам к четырем), возросло и его желание узнать мир вокруг. Он стал везде бегать, залезать куда не следует, из-за нерасторопности случайно опрокидывать вещи. Молодой отец на все смотрел с улыбкой и тихонько, где надо, поправлял сына. Но молодая мать, устававшая от ведения хозяйства (дом, огородные и полевые работы, стирка, готовка еды и прочие заботы), перестала уделять должное внимание малышу, а он, научившись хорошо разговаривать, постоянно отвлекал ее своими логичными в силу его возраста вопросами. Однажды, когда она стирала белье за огородом рядом с баней, сынишка, на которого она то и дело отвлекалась, постоянно лез под руку и мешал. Вместо того чтобы заняться мальчиком, она рассердилась и ударила его. Он заплакал, а мать в запальчивости выругалась: «Возьми тя лешак! Замолчи, я сказала! Чтоб ты провалился, до чего, зараза, надоел!» И как только она произнесла эти слова, мальчик замолчал. Мать, думая, что он наконец нашел себе занятие, продолжала стирать. А когда закончила работу, с удивлением обнаружила, что сына и след простыл. Бросилась в дом — его там нет. В сарай — и там нет. Куда бы она ни заглядывала, мальчика не находила. Тогда она побежала на улицу, но и там его не видать… В тот же день и на следующий мальчика искали по всему городу и округе, но так и не нашли.
Старые люди надоумили молодую мать: «Сходи в церковь, помолись святой Софии Суздальской. Попроси ее». Женщина пошла в церковь, покаялась, что согрешила грубым словом на неразумного ребенка, и, помолившись, попросила святую помочь отыскать сына. Ночью она увидела сон. Ей явилась София Суздальская в длинном одеянии, покачала головой и сказала: «Ты очень виновата, и твоего сына унесли за Дор лешие — волки-оборотни. К кому послала, тот и завладел». Наутро женщина рассказала мужу свой сон, и они отправились за Дор искать сынишку. С собой мать взяла маленькую иконку святой Софии Суздальской и всю дорогу молилась о сыне. Вместе с ними на поиски отправились и другие. Мальчика нашли на седьмой день на болоте. Он сидел на кочке в одной рубашонке, весь искусанный комарами, в ручках у него был кусок черствого черного хлеба, рядом с ним на траве стояла кружка с волчьими ягодами. Мальчик не был истощен, как ожидали, и, когда его спросили, как он здесь оказался, тот ответил: «Меня дяди волки принесли, хлебушка давали, я хлебушек ел».
Мифологический рассказ о проклятом и унесенном нечистой силой ребенке в суздальской традиции тесно переплетается с элементами мотивов легенды о местночтимом святом — здесь святой Софии Суздальской, явившейся во сне. Непременным условием явления святой становится выполнение предписания покаяться в грехе, помолиться и обратиться за помощью лично к святому. Сознательно литературно обработанное повествование представляет собой соединение нескольких (более десятка) оригинальных аутентичных текстов, чтение которых затруднено из-за отрывочности и несвязной речи некоторых рассказчиков. Но суть одна и та же. В основной сюжет мистической истории об унесенном волками-оборотнями ребенке входят мотивы, традиционные для этого типа быличек, а также вводятся мотивы народной легенды о местночтимом святом: а) молитвы и покаяния, обращенные по совету к определенному святому, причем местночтимому (что весьма существенно как показатель веры); б) вещего сна или явления святого во сне с порицанием и прощением в ответ на молитву и веру (святая София Суздальская открывает / говорит / указывает, где ребенок, по какой причине и кем унесен).
Приведенный пример — яркий образец, как в мифологическом сознании суздальцев, окруженных христианскими святынями (храмы, монастыри, святые источники), соединяются и переплетаются древние мифологические верования и христианская идеология. Образы лешего, болотника, волков-оборотней смягчаются и отчасти наделяются не сплошь отрицательными чертами бесповоротно злой силы. Им, оказывается, свойственно заботиться об унесенном ребенке — посадить на кочку и кормить («хлебушка давали»), пока не найдут. Одновременно проклятого малыша спасает святой / святая вещим указанием, где искать. За текстом остается непреложное правило, которое всегда подразумевается и известно всем: искать надо обязательно с молитвой, иконой или крестом, где молитва — тот же заговор, а крест и икона — предметы-обереги.
Способности и возможности колдунов кажутся порой безграничными. Каких только вариаций на эту тему нет в русском фольклоре! Удивляет не просто соседство, а то, как уживаются (уживались) вместе христианская (против ведовства, колдовства и т. п.) идеология и колдовство, связанное, по народным представлениям, с одной стороны, с нечистой силой, а с другой — с исключительными психологическими или иными способностями конкретного человека.
История мифологических верований на Владимиро-Суздальской земле ведет отсчет от сунгирских захоронений эпохи верхнего палеолита. Тридцать тысяч лет назад мужчина, в чьем захоронении обнаружено много ритуальных предметов, возможно, принадлежал, как полагают некоторые исследователи, к примитивно выраженной шаманской касте колдунов-ведунов. Поскольку жизнь древнего человека определяла в основном охота (добыча пропитания), сунгирский шаман, а может быть, вождь, как полагают другие исследователи, наверняка использовал заклятия и вызов духов природы для призывания удачной охоты. Большое количество бусин на его одежде (около трех тысяч), как подвески сибирских или алтайских шаманов, производили шум отпугивающего, отвращающего воздействия или, наоборот, призывного для духов и божеств того времени, а возможно, служили всего лишь ранговым отличием и украшением. Прорезные диски, фигурки животных и жезлы, найденные в двойном захоронении подростков, предположительно, выполняли функцию не только украшений, но и амулетов или ритуальных предметов при целенаправленных магических обрядах.
В средневековые времена волхвам отводилась роль жрецов, ведунов и колдунов. Были волхвы и в Суздале, о чем повествуют летописи. По преданиям, языческий идол находился на Ивановой горе, где теперь стоит Ильинская церковь, и там же совершались различные древние обряды. Волхвам приписывались способности волховать (колдовать), а также умение предсказывать, предугадывать события и судьбы людей, воздействовать на духов природы и общаться с богами. Легендарное предсказание старца-кудесника князю Олегу принять смерть «от коня своего», то есть от змеи, находящейся в черепе давно умершего животного, поражало воображение не только современников летописца, но и читателей и литераторов XIX века. Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «Песнь о вещем Олеге», в котором он, следуя летописному сказанию, воспроизводит картину предания, в какой-то мере выдает тайную личную веру автора в магические и сверхъестественные силы.
О колдунах и колдуньях, заговаривающих на любовь или остуду (то есть нелюбовь), свидетельствовали исторические документы XVI–XVII веков[35]. Некоторые из них имеют отношение к Суздалю и связаны с именами известных инокинь Покровского монастыря, например, в деле о бездетности Соломонии Сабуровой (XVI в.) и в делах «суздальского розыска» (XVIII в.) в отношении Евдокии Лопухиной. Из документов следует, что для Соломонии Сабуровой, в бытность ее царицей, специально приглашали колдунью-знахарку Степаниду Рязанку, которую отыскали «между прочими многими ведунами обоего пола». По признанию княгини, колдунья наговаривала ей «масло, мед пресный, наконец, воду и смачиваться велела; а когда понесут к великому князю сорочку, порты и чехол, то из рукомойника тою водою, смочив руку, охватывать сорочку, порты, чехол и иное платье белое, — всё то делала черница для того, чтоб муж меня любил…». В делах «суздальского розыска» также упоминаются колдуны и их «признания» в своем промысле.
Колдун. Литография. А. О. Орловский. XIX в.
Wikimedia Commons
Те, кого в народе называют колдунами, если это не мошенники, предстают восприемниками чудесных или иных способностей, проявлявшихся когда-то у волхвов. Популярность рассказов о людях-колдунах в Суздале и окрестностях оставалась невероятной и в XX веке. Отношение к колдунам было двояким: одних уважали за искусство врачевания, приравнивая к знахарям / лекарям / целителям, а других боялись, стараясь не попадаться им на глаза, считая, что от них исходит зло. Слова «колдун» и «колдунья» произносились иногда в значениях отрицательных, почти ругательных, особенно когда воздействие порчи было явным и скверным. Различались люди-колдуны и колдуны-нелюди — некая нечистая сила, никак внешне не оформленная и не проявляющая себя в материальном облике. В этих случаях о сильном для всего села несчастье или болезни (мор, эпидемия) говорили, что «принесло», совсем не имея в виду, что «принесло по ветру» пущенную колдуном-человеком по ветру порчу (кстати, при моровом поветрии заболевали и умирали в том числе колдуны). Страшась неумолимых обстоятельств мора и природных катаклизмов, суздальцы обращались к коллективным молениям в храмах, крестным ходам с иконой вокруг села / деревни. В суздальских преданиях о спасении от чумы парадоксальным образом сочетаются вера в духов природы матери-земли, идущая от древних языческих представлений, и вера в спасительную силу христианской иконы.
Дифференциация колдунов всегда соответствовала их статусу и специализации. Суздальские колдуны делились на «добрых» и «злых», оборотней и порчельников (от слова «порча»). Кто-то из колдунов-лекарей (иначе — ворожей или знахарей) мог заговаривать только грыжу, кто-то «родимец», кто-то крик или килу и т. д. и т. п. Колдуны-порчельники тоже специализировались: кто навести порчу на домашний скот, кто на человека, кто на урожай и т. д. Территориальное распределение зависело от специализации. И если заболевший или испытывающий надобность в обращении к колдуну человек или его родственник не видел и не находил альтернативы в месте проживания, то отправлялся в окрестные села и деревни, соседний район или «хоть к черту на кулички», лишь бы избавиться от недуга. Ходили пешком или при возможности ездили на лошадях в Меленки, Мордыш, Порецкое, Павловское, Менчаково, Ляховицы, Лопатницы, Торчино, в Залесье, за Дор (за реку Нерль) и другие места, в зависимости от распространявшихся слухов о силе и специализации того или иного колдуна, знахаря, ворожеи. Но были и колдуны, которым по плечу было многое, которые обладали многосторонними знаниями и умениями. Про них в суздальской округе говорили, что им «тяжело», поскольку они берут грехи и болезни других на себя и поэтому сами потом умирают в мучениях. Однако таких колдунов-лекарей очень уважали, ценили, рассказывая о них только положительное. Были в Суздальском крае и колдуны-провидцы, к которым ходили гадать, узнать судьбу или кто навел порчу и как ее «отделать» или «отвести» и пр.
Специальной платы, тем более денег, за свое колдовство, ведовство и лечение знахари или ведуны никогда не брали. Правда, существовало негласное правило: обязательно принести что-нибудь в качестве подношения — отблагодарить. Во второй половине XX века ценились кусок хозяйственного мыла, мочалка, пачка индийского чая «со слоном», кулек с пряниками или конфетами-«сосучками» и т. п. Пожилому колдуну (колдунье) носили банку или горшок (либо двухлитровый бидон) молока, полдесятка куриных яиц, сливочное масло. Для одиноких деревенских старух-знахарок или стариков-знахарей и ведунов эти нехитрые гостинцы всегда были желанны, а для посетителей из колхозной деревенской среды, имевших свое хозяйство и державших кур и коров, необременительны. Настоящий колдун прозорлив, обладает даром внутреннего видения и, как Вольф Мессинг, может «прочитать» человека насквозь. Это знали, этому удивлялись и этого боялись.
Вот у мамы была подружка, гуляли они все вместе. И была одна у них [другая] подружка. Вот пойдет домой, только ворота закроет, закричит благим матом, находят ее где-то на задах. Вот она мучалась, мучалась, родители мучались. Она говорит: «Тятька, это ты меня пугаешь». Он ни душой, ни телом не виноват. Тятька ей и говорит: «Не ходи гулять. Сиди дома». А гулять хочется. Парни, девки придут: «Да мы ее проводим». Идет. Проводят до ворот, опять такая же штука. Чего же делать? Отец ей и говорит: «Да ты хоть потрогай (он, отец, без бороды ходил), погляди, с бородой он или без бороды? Напраслину говоришь». Вот такой случай случился, она потрогала: с бородой. Не отец. Надо идти куда-то [к колдуну]. Ну чего? Пошли. А тоже бедновато жили и взяли банку молока. Еще жена взяла да сняла его. В какой-то сторожке в лесу жил мужик, вот отделывал [порчу]. Шептал и отделывал. Пошли. Входят, глядят: сидит старик седой и говорит: «Снятое молоко я не пью. Знаю я, по какой причине ты пришел. Это, говорит, домовой. Не нравится, как двор выстроен. Вы, говорит, двор свой или убавьте на тын, или же прибавьте». Ну, они потом двор прибавили на тын, и не стал он больше донимать. Вот он, домовой-то[36].
В самом Суздале в XX веке хорошо знали местных колдунов-ведунов или колдунов-знахарей и обращались к ним за помощью. В Коровниках жила знахарка, заговаривающая грыжу, в Михалях — заговаривающая крик. На Михайловской стороне жил, по словам местных, «такой особенный человек», который мог навести, а мог и снять прочу. Поэтому его старались лишний раз не сердить, хотя в мужском кругу он слыл хорошим собеседником и к нему многие тянулись.
В деревнях Суздальского уезда в дореволюционное время боялись наведения порчи на оказавшиеся в руках колдунов предметы и одежду, выступавшие символическими заместителями человека. Такого же рода замещения, то есть когда вместо человека использовалась его личная вещь, встречались в Суздальском крае при погребальном и родильном обрядах. Колдуны же со злым умыслом в душе (были и такие) могли при помощи наговора / заговора-нашептывания на какой-нибудь предмет личного пользования испортить (в прямом смысле этого слова) любого человека. Однажды видели, как колдун-порчельник «отсек» жизнь парня, сняв с того мерку с помощью палки, а потом сломал ее на уровне шеи, бросив обе половины через правое плечо. Через несколько дней парень, оступившись, упал в погреб и сломал себе шею. В селе Мордыш рассказали о том, как соседка матери невесты, подобрав очёс с невестиных волос и поплевав на него, бросила под ноги коней свадебного кортежа — те встали и не пошли до тех пор, пока колдунью не пригласили на свадьбу и не поднесли ей «стаканчик».
Знахарь. Л. Ведриховский. 1895 г.
National Museum in Krakow
Уже само перечисление описаний всевозможных способов порчи или, наоборот, снятия ее колдунами в прежние времена может занять не одну сотню страниц и вряд ли будет уместным в этой книге.
За данные природой сверхъестественные способности колдуны расплачивались мучительной смертью. Рассказы об этом в каждом суздальском селе одинаковы. В них фигурируют подробности смерти колдуна и попыток передачи своих умений «по наследству». Причем наследник специально не выбирался, все происходило спонтанно. Чтобы умереть легко, колдун должен был найти любую возможность непосредственно перед смертью (или когда умирание происходило медленно и мучительно) передать кому-нибудь свое знание. Передача осуществлялась через рукопожатие или предмет, из рук в руки. Любое касание означало состоявшийся контакт. Причем объектом для передачи становился «против своей воли» и взрослый человек, и ребенок, как из родни, так и чужой. Достаточно было прикоснуться к тому, что просил подать умирающий колдун (кружка с водой, книга, платок и т. п.). Своеобразным сигналом опасности для окружающих становился стон, доносившийся из дома, где умирала колдунья. Для спокойной смерти колдуньи, по поверью, следовало «открыть крышу», то есть снять или пробить доску, чтобы через сделанное отверстие ушла сила колдуньи и ее душа обрела покой. Но, как правило, люди боялись подходить к такому дому.
Незнакомца, случайно оказавшегося в селе / деревне, всегда предупреждали о возможности стать невольным восприемником — жертвой колдуна / колдуньи и посвящали в местные приметы и поверья, связанные с запретами общения. Видеть, слышать и не откликнуться на просьбу умирающего невыносимо для истинного христианина. Поэтому находились те, кто, подчиняясь сердцу и совести, сознательно и уже «против своей воли», оказывая помощь, шли на контакт. О таких людях, зная, как все произошло, впоследствии говорили «лечит», «знает», «заговаривает». Их не называли колдунами / колдуньями, только знахарями / знахарками и т. п.
Когда вера в колдунов была еще сильна, кое-где сельчане, охваченные необъяснимой злобой, наглухо забивали досками двери и окна дома с умирающим колдуном (или колдуньей), боясь, что какая-то частица нечистого духа просочится, выйдет наружу и «заразит» их, а где-то такой дом могли и сжечь вместе с умирающим. В конце XX века в рассказах о тяжело умирающих суздальских колдунах-односельчанах звучало сочувствие, а в отношении к варварским методам прошлого — осуждение. Например, на окраине Суздаля жила колдунья-знахарка, которая, умирая, по словам сельчан, пожертвовала собой — ушла в лес за Нерль, «чтобы волки сгрызли», только бы не причинить никому вреда.
Колдуну-порчельнику, действующему втайне, в глаза никогда ничего плохого не говорили, опасаясь его вольной или невольной мести. Людей с «дурным глазом» (или которым приписывался сглаз) старались избегать (боялись, что колдун-порчельник может сглазить домашний скот: «запереть» молоко у коровы, «подпереть» коня / лошадь или уморить кур). Если избежать встречи не получалось, то стремились воспользоваться железными предметами, которым приписывалось противодействие от колдовской силы: топором, ножом, иголкой, ножницами. Когда выходили на улицу, не забывали приколоть иголку (булавку) к своей одежде в невидимом для других месте и т. п. Если колдун входил в дом, то их подкладывали под порог дома, втыкали в дверную или оконную раму, клали на стол или рядом с собой. Колдун или человек «с дурным глазом» не мог ступить там, где находились иголка, нож, топор или ножницы — классические для всех времен обереги. Колдуны-порчельники испытывали болезненные ощущения и просили выпустить из дома, умоляли не мучить, обещая больше не вредить хозяйке дома.
…Старушка пришла ко мне. Сроду не ходила, а тут пришла: «Пусти, я, — говорит, — парного [молока] принесла твоим детям». (У ей корова была хороша.) Молочка принесла, говорит, значит. Входит и к столу. Прыткая такая… А я в сельпо-то накануне ходила, принесла чего и на столе-то разложила. Она увидала. Смотрит нехорошо — и глаз ну нехороший. Говорили, она колдовала маленько, то я не верила. (У меня в подушечке иголки, и я тую иголку над дверью тык. Чур!) А она: «Чего ты купила? Чего продают? Чего привезла автолавка?» Заладила. Я говорю: «Ты, бабушка, уходи и молоко свое забери. У меня корова есть». Она повернулась, а выйти не может. Вот так (показывает. — Прим. соб.) ногу занесла над порогом, а через порог-то не идет. Выйти не может! И смех и грех. Ё корчит и так и сяк. Она взмолилась: «Ты чего мне и сделала? Чего и сделала? Убери немедленно!» А я: «А ты чего приперлась? Молочка парного принесла… Ты чего <…> хочешь? Ты мне детей испортить хочешь, а?» Она взмолилась: «Я не буду, не буду больше. Тебе и детям ничего дурного не сделаю. Убери иголку-то, убери». (Она догадалась, что иголка-то!) Я вынула, она прыг с порога и бегом… Вот какие колдуны бывают. Хорошо, что я иголку ткнула[37].