Утро 23 января 1905 года. В дверь офиса Фалконера Мадана, помощника библиотекаря Бодлианской библиотеки Оксфорда, стучит очень уверенный в себе молодой человек по имени Глэдуин Морис Ревелл Тербатт. Юноше 21 год, недавно он окончил университет. Под мышкой у него большой кожаный фолиант. Он сам и его книга окутаны аурой важности. Тербатт пришел посоветоваться о восстановлении переплета. Он не привык ждать, а потому толкает дверь и делает шаг вперед.

Чтобы понять этот визит, нам надо перенестись во времени почти на три века назад, в 1623 год, и встретить там человека по имени Уильям Уайлдгуз. Он был переплетчиком, работавшим в Оксфорде в начале XVII столетия, и история его жизни запоминается, стоит лишь ее узнать. О существовании Уайлдгуза нам стало известно потому, что его имя мимоходом упомянуто в некоторых малоизвестных административных документах, хранящихся в Бодлианской библиотеке, и по этим записям можно восстановить какую-то часть его рабочих задач и список книг, которыми он точно занимался. Личная история тем не менее остается во многом чистым листом. В этом отношении судьба Уайлдгуза типична для подавляющего большинства представителей его профессии вплоть до XVIII века. В остальном, однако, он исключителен, поскольку его труд и имя теперь связаны, возможно, с самой знаменитой книгой всех времен. Сочетание отсутствия и присутствия, спектральное смешение неизвестности и влиятельности и будут предметом данной главы. История Уайлдгуза — парадокс следа: чтобы ощущалось исчезновение, что-то должно остаться. История персоны Уайлдгуза сжалась в точку, но некоторые книги, прошедшие через его руки, по-прежнему с нами.

***

Имя Уайлдгуза появляется во второй учетной книге Бодлианской библиотеки — написанном от руки на отдельных листах перечне книг, которые отправлялись узкому кругу местных переплетчиков с 1621 по 1625 год. Те подтверждали получение подписью. Благодаря этим документам перед нами краткая перекличка оксфордских переплетчиков начала 1620-х годов, и, поскольку их фигуры не светятся в лучах истории, следует воспользоваться шансом и перечислить их здесь, отчасти вернув долг за выполненную ими работу. Итак, это:

Эдвард Майлз, Джон Адамс, Джон Аллам, Доминик Пинар, Роджер Барнс, Элиас Пирс, Джон Вестолл, Генри Блуэтт, Фрэнсис Пирс, Роберт Уэй, Ричард Биллингсли, Уильям Джонсон, Уильям Дэвис, Уильям Спайр, Уильям Уэбб, Уильям Уайлдгуз и Кристофер Крауч.

В записи от 17 февраля 1623 года под заголовком «Доставлено Уильяму Уайлдгузу. Следующие книги должны быть переплетены» указано десять наименований. Отметку сделал от руки француз Жан Верней (1583–1647), хранитель библиотеки. Внизу страницы получение книг подтверждает подпись Уайлдгуза.

Из административных документов известно, что Уайлдгуз 10 июня 1617 года получил от университета статус bibliopola. Это латинское слово означает «книготорговец», хотя термин употребляли в более широком смысле, — вероятно, имея в виду не только продавцов, но и переплетчиков или тех, кто совмещал обе профессии. Мы знаем, что незадолго до того Уайлдгуз получил выговор за работу с книгами без регистрации. В этой учетной книге Уильям Спайр, Ричард Биллингсли, Генри Блуэтт и Джон Аллам попадаются чаще: судя по всему, Бодлианская библиотека обращалась за услугами Уайлдгуза, когда те оказывались заняты, и он был не первым в списке, а скорее надежным работником второго эшелона, переплетчиком с хорошей, если не исключительной репутацией.

В бухгалтерской книге Бодлианской библиотеки есть две записи о выплатах Уайлдгузу. Суммы говорят о том, что ему приходилось полагаться в основном на другие заказы: «уплачено Уильяму Уайлдгузу за книги, переплетенные для библиотеки, 15 шиллингов и 6 пенсов» в 1621–1622 годах и «уплачено мистеру Уайлдгузу за переплетение 2 фунта, 7 шиллингов и 5 пенсов» в 1625–1626 годах. Эта пара строк теряется в громком шуме регулярных расходов библиотеки: «стекольщику за починку стекла в библиотеке и галерее 21 шиллинг и 6 пенсов», «за приковывание книг цепями 6 шиллингов и 9 пенсов» и так далее. Уайлдгуз оказывается в кругу физических работников, поддерживающих функционирование библиотеки. Они на мгновение появляются на сцене, чинят полку или ставят витрину, а затем исчезают. Документы местного прихода тоже скупы на информацию. Может показаться, что вряд ли вокруг Оксфорда кружили десятки Уильямов Уайлдгузов, однако, судя по записям, в районе Оксфордшира в XVII веке жило большое семейство с такой фамилией. Нам встречается Уильям Уайлдгуз — земледелец из Грейт-Милтона, умерший в 1614 году (то есть не тот, кто нам нужен). В его завещании указаны дети Амброуз, Джеймс и Элис. Есть Томас Уайлдгуз, еще один земледелец из Грейт-Милтона, умерший в 1633 году и оставивший сына Джеймса и брата Пола. Свидетелем завещания был Николас Уайлдгуз. Есть Генри Уайлдгуз, йомен, из Дентона и Кадсдона, умерший в 1617 году и упомянувший в завещании братьев Джеймса, Уильяма, Фрэнсиса, Сэмюэла и Ричарда. Наконец, есть заверенная копия завещания некоего Уильяма Уайлдгуза, умершего в 1633 году (может, это и есть наш переплетчик?) в Оксфордском консисторском суде, но в ней говорится только о том, что он был женат на Саре. В архивах Колледжа всех душ можно откопать краткую запись от 11 марта в первый год правления Карла I, где говорится о том, что «Тос [Томас] и Уильям Уайлдгуз продают право аренды жилья и ста акров земли в Уотли [или Уитли] в Оксфордшире, принадлежащих Колледжу всех душ, Ричарду Пауэллу из Форест-Хилла, в Оксфордшире». Если это тот же Уильям, вероятно, речь идет не о доме, а об арендованной ферме, которую он в 1625 году продавал ради дохода. Он просто не мог жить в Уитли и одновременно работать в Оксфорде. Местность находится в двух часах ходьбы к востоку от Бодлианской библиотеки, и ежедневно преодолевать такое расстояние люди начали только в XX веке.

В общем, дыма много, а огня не разглядеть. Зато можно сказать кое-что о мире, в котором работал Уайлдгуз. Книжную культуру Оксфорда, как лондонскую книжную культуру Винкина де Ворда, во многом начинали создавать иностранцы — особенно выходцы из Северной Европы, — и иногда обрывков информации в архивах хватает, чтобы набросать эскиз жизни в ту эпоху. Первый оксфордский печатник, известный нам по имени, — Теодорик Род из Кельна; он упомянут на экземпляре сочинения Аристотеля «О душе», напечатанном в Оксфорде в 1481 году. Стоит вспомнить и Бальтазара Черчъярда: кроме великолепного имени, можно сказать, что он был голландцем и работал в Оксфорде переплетчиком в 1520-х годах (в общем-то, и все). Фламандский переплетчик Гербранд Харкс довольно часто появляется в бухгалтерских документах колледжа, начиная с 1530-х годов, в качестве поставщика книг. Как многие переплетчики, нуждавшиеся в дополнительном заработке, он занимался еще и виноторговлей и вообще, похоже, имел долгую, но неровную карьеру. Харкс постоянно попадал в передряги. В 1577 году у него возникли проблемы с законом в связи с возвращением отданной в ломбард кровати (подробности туманны). В 1550 году он обвинил вдову Элизабет Клэр в клевете на свою жену (обвиняемая отрицала, что обозвала ту блудницей-еретичкой, но призналась в словах «лживая фламандка»). Наконец, в 1539 году он судился с мэром Оксфорда за то, что «в Великий пост съел вместе с семьей двадцать бараньих ног, пять говяжьих огузков и шесть каплунов». Звучит впечатляюще, но это не помешало Харксу — наверное, пополневшему — переплетать книги для Колледжа Магдалины в 1542 году и еще долго после того, а во времена правления Марии I Католички (1553–1558) устраивать у себя в подвале в Бакли-холле нелегальные встречи единоверцев-протестантов. Вот еще один пример интернационализма первых оксфордских книгоделов: Джон Торн, он же Иоганнес (Ганс) Дорн, родившийся в Альтштадте в Германии в 1483 году. Работать печатником он начал около 1507 года в Брауншвейге, а потом, ближе к 1520 году, переехал в Оксфорд и основал там небольшую лавку на Хай-стрит, занявшись книготорговлей и переплетным делом. (Его называют голландцем, однако в те времена слово Dutch могло означать жителя как Нидерландов, так и Германии, особенно говорящего на нижненемецких и нижнесаксонских диалектах, распространенных в обеих странах.) Мастерская Торна была открыта ежедневно, кроме воскресений, и располагалась в районе Оксфорда, где с XIII по XVIII век любили селиться переплетчики (до появления печати они работали с манускриптами). Район был сконцентрирован вокруг университетской церкви Святой Девы Марии на Хай-стрит, которая идет от моста Магдалины в Карфакс. Район был очень похож на двор собора Святого Павла в Лондоне, кишащий переплетчиками и прочими книгоделами. К середине XVI века почти все известные переплетчики сместились метров на пятьдесят южнее от Хай-стрит к Ориел-колледжу между Гроув-лейн и современной Кинг-Эдвард-стрит. Этот пятачок бурлил держателями таверн, врачами, аптекарями, портными и сапожниками. Именно там, в тесном пространстве для жизни и работы, обосновался Торн.

Все всех знают. Цветут сплетни, взаимная неприязнь, похоть. В 1529 году на жену Торна по имени Джоан подали в суд за клевету: она заявила, что настоящий отец Барбары, дочери Элис Хант, — магистр Байт, а не ее законный муж, цирюльник Джон. В качестве свидетелей выступила Энн Бартрам, ближайшая соседка Торна и супруга Ричарда-сапожника. Джоан проиграла и должна была уплатить 19 шиллингов и 6 пенсов штрафа и публично извиниться перед Элис.

Чудесным образом сохранился гроссбух Торна — 32 страницы учетных записей за большую часть 1520 года. Эта книга размером примерно 18 × 13 см в старой веленевой обложке хранится в архивах Колледжа Корпус-Кристи и содержит 1851 сделку, позволяя ощутить вкус жизни книготорговца. Мы уже не слышим, как в лавке Торна звенит звонок, сообщая о приходе и уходе клиентов, но его корявый почерк и иногда приблизительные суммы (в XIX веке редактировавший книгу Фальконер Мадан, помощник библиотекаря, с которым мы успели познакомиться выше, отмечает «прискорбное для делового человека отношение к половинам пенни») позволяют нам составить представление о перечне проданных за день книг. Во многом он похож на тиражи Винкина де Ворда: немало ходовых руководств по латинской грамматике Джона Стэнбриджа и Роберта Уиттингтона, теологические труды, богослужебные книги, проповеди, критика папы римского авторства Лютера, около 270 экземпляров произведений Эразма Роттердамского, включая его «Пословицы» и «Разговоры», горы баллад, азбуки, поваренные книги, рождественские песнопения и масса альманахов. Торн продал немало книг, отражающих растущий в 1520-х годах интерес к гуманизму с его любовью обращаться к классическим текстам за образцами красноречия и выразительного письма. Клиенты выходили из лавки Торна, сжимая в руках письма Цицерона и его же труд «Об обязанностях», «Естественную историю» Плиния и «Эклоги» Вергилия, произведения римского грамматика Авла Геллия. Высокое смешивалось с низким: полемика формирующего протестантства соседствовала с романами о Робин Гуде, дешевые сенсации — с эпистолами Цицерона. Все это было переплетено в велень, пергамент или кожу либо вообще продавалось без переплета. Некоторые книги были новыми, другие — подержанными. Встречались и дорогие издания, но почти половина ушла за 6 пенсов и меньше, нередко за всего один-два. Последние сохранились хуже всего. Часто их скрепляли ненадежно — например, прошивали по краю всю стопку листов вместе с обложкой. Большинство книг были на латыни, хотя попадались и на английском. Многие классические труды привозились из-за границы — видимо, Торн покупал их во время регулярных поездок по Европе. В этом смысле маленькая книжная лавка 1520-х годов, примостившаяся в тесном районе Оксфорда, тянула «усики» по всему континенту. Хотя власти пытались ограничить приток иностранной рабочей силы (как мы видели в первой главе, иммигрантам по закону 1534 года нельзя было торговать книгами в розницу, а импортировать переплетенные книги запрещалось вовсе), квалифицированные специалисты в той отрасли все прибывали из-за рубежа в большом количестве. Особенно это движение усиливалось в периоды кризисов: так, в результате религиозных войн 1560-х годов из Франции в Англию перебрались переплетчики-гугеноты. Фалконер Мадан прекрасно рассказывает о Торне, хотя, наверное, упускает эти заграничные связи:

Мы видим его как в тумане. Он сидит в своей лавке, готовый принять любого посетителя. Для людей с легким сердцем и не менее легким кошельком у него есть баллады и альманахи, для монахов — портифории [карманные молитвенники-бревиарии] и миссалы. Есть и солидные тома с комментариями <…> — для тех, кто сможет их унести.

***

Стопка из десяти книг, которую принесли в мастерскую Уайлдгуза в февральский день 1623 года, отражает ровно этот описанный выше интернационализм и подчеркивает относительную маргинальность английского в качестве языка литературы. Восемь томов до сих пор находятся в Бодлианской библиотеке, поэтому мы можем обратиться к ним — тем самым, над которыми поработал мастер. Четыре напечатаны в Лондоне, три — в Испании, по одной — в Страсбурге, Париже и Лиссабоне. Шесть написано на латыни, четыре — на английском. Можно заметить, как часто до механизации книжного производства в начале XIX века место переплетения и место печати разделялись государственными границами. Прежде чем обрести свой переплет и окончательный облик в Англии, эти тома были кипами бумаги и кружили по Европе в домодерновом вихре.

Заголовки в списке Уайлдгуза, наверное, покажутся нам сегодня устрашающе научными и далекими в культурном отношении: среди них есть собрание благочестивых трудов Уильяма Купера, покойного епископа Галлоуэя, «Введение в праведность, или Трактат о христианской жизни»[30] Джона Доунейма, а также два латинских сочинения по Аристотелевой философии. Концепция «почитать что-нибудь на пляже» еще не зародилась. Одна книга из того списка тем не менее выглядит в этом чужом нам мире как лицо друга в толпе. Жан Верней описывает ее как «Комедии, хроники и т. д. Уильяма Шекспира» — мы же здесь дадим ей полное имя: «Мистера Уильяма Шекспира комедии, хроники и трагедии»[31]. Это издание было опубликовано в 1623 году, содержало 36 пьес и теперь известно как «Первое фолио». Очаровывает в списке Уайлдгуза именно отсутствие какого-либо выделения: просто Шекспир, одна книга из десяти, художественное произведение, еще не ставшее легендой, в одном ряду с библейскими комментариями (опирающимися на древнееврейский и латынь), напечатанными в Лиссабоне проповедями, работами о родословных аристократов. Так что давайте прочтем этот список целиком, прежде чем навязывать собственные приоритеты:

• Уильям Купер «Труды мистера Уильяма Купера, покойного епископа Галлоуэя», Лондон, 1623 год;

• Джон Доунейм «Введение в праведность, или Трактат о христианской жизни», Лондон, 1622 год;

• Эме Мегре «Вопросы брата Амадея Мегре из ордена проповедников в Лионе в книге Аристотеля “О возникновении и уничтожении”»[32], Париж, 1519 год;

• Франсиско де Араухо «Комментарии ко всей “Метафизике” Аристотеля»[33], Бургос и Саламанка, 1617 год;

• Мартин де Эспилья, «Определения вещей и слов, которые касаются святой теологии и моральных вопросов»[34], Бургос, 1612 год;

• Франсиско Санчес из Бросаса «Комментарии к “Екклезиасту” в согласии с изданием Вульгаты и древнееврейским текстом»[35], Барселона, 1619 год;

• Лоран из Портела «Проповеди и монашеские наставления: необходимое для набожного человека и полезное для мирского»[36], Лиссабон, 1617 год;

• Уильям Шекспир «Мистера Уильяма Шекспира комедии, хроники и трагедии», Лондон, 1623 год;

• Андре Фавен «Театр чести и рыцарства»[37], Лондон, 1623 год;

• Ян Грутер «Большие флорилегии, или Полианты Яна Грутера, второй том»[38], Страсбург, 1624 год.

Читал ли все это сам Уайлдгуз? Почти наверняка нет. Не только потому, что его латынь оставляла желать лучшего, или потому, что у него не было лишнего времени из-за жестких бодлианских сроков и борьбы за заказы по всему Оксфорду. Он не стал бы их читать, потому что его отношения с этими книгами были чисто физические: превратить хрупкие листы в крепко сбитые кодексы. Уайлдгуз оценивал их — сотни раз держал их в руках, взвешивал, всматривался в слабые места, — но это было постижение книги не как произведения словесности, а как сочетания натянутой бечевки и иглы, разглаженных страниц и лощеной кожи. В голове Уайлдгуза жужжало от фраз, подобных той, которой антиквар сэр Роберт Коттон (1571–1631) выразил инструкции для оформления своих манускриптов: «Переплети эту книгу так крепко, как сможешь. Гладко ее обрежь. Сбей и сожми ее как следует. <…> Сшей ее скрученной навощенной нитью». Во время работы Уайлдгуз не старался придать физическую форму интеллектуальному или литературному содержанию, визуализировать какую-то тему или нарратив. Оттиснутые в коже цветы, листья и даже (в случае этих бодлианских книг) элегантно простая четверка линий, бегущая по краю обложки, ничего не говорили о том, что внутри, а были обращены наружу, к более широким дизайнерским традициям переплета в Оксфорде, Лондоне и (с некоторой задержкой) во всей Европе, а также к родственным ремеслам — например, изготовлению мебели, обработке металла, архитектуре.

Наверное, решение стать переплетчиком никогда не считалось ловким карьерным ходом, однако Уайлдгуз выбрал для этого сравнительно удачные время и место. Хотя национальным центром книжной культуры, без сомнения, был Лондон, в Оксфорде и Кембридже существовали свои оживленные библиографические сети. К XVII веку переплетчики активно трудились уже во многих городах с кафедральными соборами и в рыночных городках Англии: Ипсуиче, Норидже, Херефорде, Дареме, Йорке и Вустере. В Шотландии можно перечислить Эдинбург, Глазго, Абердин и Сент-Андрус. Открытие в 1602 году Бодлианской библиотеки породило новый источник спроса на умения, которыми Уайлдгуз овладел, пока служил подмастерьем. Однако даже он признал бы, что переплетное дело не самая престижная профессия. Денег не хватало, карьера хромала. Эта ненадежность чувствуется в прошении 1574 года на имя канцлера Оксфордского университета помочь переплетчику Кристоферу Кейви, подмастерью Гарбранда Харкса.

Кристофер Кейви, переплетчик, <…> из-за пожилого возраста, болезни и к тому же отсутствия необходимой работы, вызванного растущим числом других переплетчиков, попал в долги и не имеет средств, чтобы поддерживать себя, свою жену и семейство. <…> Молю вас <…> даровать этому бедному человеку полное право и привилегию продавать старые книги и, более того, сделать особую оговорку, что никакой другой переплетчик в университете не будет вмешиваться в это дело.

Даже видным фигурам приходилось нелегко. Переплетчика Роджера Барнса высоко ценили в Оксфорде. Он трудился примерно с 1590 по 1631 год и был почти современником Уайлдгуза. Его имя мы тоже находим в учетных книгах Бодлианской библиотеки, и они наверняка встречались, разговаривали, сравнивали свои работы. Связи у Барнса были лучше, чем у большинства коллег: его брат Джозеф стал первым официальным печатником Оксфордского университета, и Роджер начал карьеру переплетчика у него. Тем не менее на момент смерти все имущество Роджера оценили всего в 11 фунтов, 14 шиллингов и 8 пенсов (около 1400 фунтов по сегодняшним деньгам), включая переплетное оборудование и инструменты, в то время как брат накопил в общем-то поразительную сумму: 1128 фунтов, 2 шиллинга и 9 пенсов. «В переплетном деле путем к успеху считалось из него выбраться», — отмечает историк Дэвид Пирсон. Перейти можно было в родственное, но более доходное библиографическое направление, поэтому многие переплетчики работали одновременно книготорговцами, занимаясь как новыми, так и подержанными книгами, а также печатниками и поставщиками писчебумажных принадлежностей. В конце концов в архивных записях слова «переплетчик», «книготорговец» и «торговец канцелярскими товарами» начали иногда использовать как синонимы. Часто люди пробовали себя и в другом — неродственном — бизнесе: держали таверны или, как Гарбранд Харкс, торговали. Впрочем, в его случае, учитывая скандалы и судебные процессы, можно подозревать и любовь к поглощению собственного товара. В опубликованном в 1679 году обзоре карьерных путей Ричард Хед отметил эту склонность успешных переплетчиков уходить в другие области, оставляя переплетные инструменты, как позабытые в детской комнате игрушки.

Его сшивальный станок плесневеет на чердаке, его гобель лежит заброшенный, и ножи его ржавеют. Винты его обжимных и обрезных прессов забыли свои привычные обязанности и упрямо не сдвинутся ни на дюйм. Мраморная плита, по которой он бил, грустит и плачет неустанно, видя, что увесистый молот ржавеет в углу без внимания. Короче говоря, если он и работает, то только в собственное удовольствие, и если берется иногда переплести книгу, то только чтобы занять время. Сын после кончины отца смотрит с презрением на скромное звание переплетчика и потому нанимает других, принимая с тех пор на себя звание книготорговца, а остальные его собратья, если могут, следуют его примеру. Таким образом переплетное дело порождает ленивого книготорговца.

Исчезновение Уайлдгуза из архивов типично для большинства переплетчиков раннего периода. Будучи категорией квалифицированных работников, чье влияние мы теперь можем взвесить в руке, они почти испарились из исторической хроники. В 1970 году Грэм Поллард написал статью «Имена некоторых английских переплетчиков XV века». Ее название западает в память, передавая настроение человека, осматривающего поле на следующий день после битвы. В начале, как водится, приведены прозвища, образованные от инструментов переплетчика, которыми ученые прежде вынуждены были пользоваться из-за анонимности этих людей. Разных переплетчиков обозначали «демоном, драконом, чудовищем, борзой и егерем, половиной марки и рыбьим хвостом, летучей мышью, единорогом». Культура своего рода невидимости сохранялась и в период Реставрации Стюартов. Дневник Сэмюэла Пипса 1660-х годов звенит восторгом на тему книжного мира той эпохи: он ходит между лавками во дворе собора Святого Павла, узнает в кофейнях свежие слухи из области литературы, собирает более 1700 последних баллад, глядит на литературных знаменитостей вроде Маргарет Кавендиш, покупает и прячет откровенные в сексуальном смысле тексты вроде «Школы девушек»[39] («неплохо однажды прочесть трезвому человеку, чтобы узнать о низостях мира»). Бывало, что Пипс после обеда, а то и до вечера, с удовольствием наблюдал за работой переплетчиков.

Пятница, 31 января 1668 года

<…> Итак, я вернулся, взял жену и отвел ее к миссис Тернер, а потом направился в мастерскую переплетчика и там до позднего вечера переплетал вторую часть своих рассказов о Танжере, смотря все это время на его работу и с большим удовольствием наблюдая, как он золотит книги. Затем я направился домой, был занят допоздна и лег спать.

Переплетчики работали не только с печатными изданиями, но и с бухгалтерскими книгами и прочими рукописными текстами. Затем они либо следовали книжным конвенциям, либо делали так называемые канцелярские переплеты. В данном случае Пипс имеет в виду заметки, которые он вел во время службы в Танжерском комитете с 1662 года (марокканский Танжер, наряду с Бомбеем, был частью приданого португальской принцессы Екатерины Брагансской, вышедшей замуж за короля Карла II). Хотя он провел в переплетной долгие часы и с удовольствием наблюдал за этой работой, мастера в своем дневнике он оставил безымянным. Даже его встречи с самыми блестящими представителями профессии (Пипс восторгался техническим мастерством и разного рода знаменитостями) дают нам скорее каркас, чем полноценное описание. Есть имена, но нет личностей, как в этой записи о пятнице, 12 марта 1669 года:

Я отвез его в своем экипаже, где был еще У. Хьюэр, к Вестминстеру. Там он отвел меня в мастерскую Нотта — знаменитого переплетчика, работавшего для библиотеки моего лорда канцлера. Из любопытства я решил оставить у него заказ на книгу, просто чтобы обладать одним из его переплетов.

Книгу в то время можно было купить и в готовом переплете, но многие, если не большинство, продавались в виде сложенных листов или во временной мягкой обложке. Задачей — или удовольствием — покупателя было отнести такую заготовку, а чаще небольшую их стопку, переплетчику. Пипс часто так и поступал, поэтому переплетение можно воспринимать как первый или ранний акт принятия книги, а не заключительный акт ее создания. Знаменитым переплетчиком из записи выше мог быть Уильям Нотт. Историки переплетного дела осторожно обозначают его как «переплетчик королев» — по заказам, выполненным для Екатерины Брагансской и Марии Моденской. Впрочем, даже в этом мы не можем быть уверены.

***

Как выглядела мастерская Уайлдгуза? Каково было работать в таком месте? Большинство переплетных представляли собой независимые предприятия под управлением свободных граждан, которые научились ремеслу, будучи подмастерьями, и теперь нанимали несколько временных рабочих и обучали одного-двух своих подмастерьев. Книги Уайлдгуза переплетены единообразно. Стабильность техники говорит о том, что он работал в одиночку. Если он все же привлекал других людей, ему следовало их внимательно контролировать. Поскольку личность Уайлдгуза покрыта туманом, мы мало что знаем наверняка. Тем не менее какое-то представление о его мире можно получить, вернувшись к завещанию Роджера Барнса, датированному 15 октября 1630 года, где описано распределение добра между родными и коллегами. Получается такой круг: «Моему сыну Роберту Барнсу сумму в 5 шиллингов. <…> Грисселлу Барнсу, моему внуку, 20 шиллингов. Анне Барнс, она же Личфилд, маленькой девочке в моем доме, 40 шиллингов», а также его старшему сыну Джону при условии, что он «заботится об Анне и содержит ее пять лет», а затем устроит ее на службу, остаток его имущества. Попечителям завещания, указанным в документе как башмачник Николас Бартон и трактирщик Генри Картер, следовало дать «по 12 пенсов для покупки перчаток».

После смерти Барнса оборудование его мастерской подверглось инвентаризации и оценке. Вот почему в этот переходный момент мы можем заглянуть туда и посмотреть, как выглядело место, похожее на переплетную Уайлдгуза.

Прежде всего, большой обжимной пресс, два обрезных пресса, один гобель для обрезки книг, три овала, пара валиков, три филетки, четыре маленьких цветка, один камень для битья, два молота для битья, немного дощечек для выравнивания, задние подпорки, всевозможные доски для шнурования, некоторые инструменты для отделки, пять ванночек для изготовления картона.

Очень скоро мы вернемся к этим инструментам. Перечислены также «три старые книги, два старых сшивальных станка и корыто, чтобы делать картон». Все указанные ресурсы переплетчика оценили в скромный 1 фунт и 15 шиллингов, то есть около 215 фунтов в пересчете на современные суммы. Можем представить, как Уайлдгуз пользовался чем-то аналогичным. Работа с книгой разделялась на два этапа: обработку (собственно переплетение) и завершение (добавление украшений). Процесс шел шаг за шагом: по оценкам историков, книга около 80 раз возвращалась в руки переплетчика. Тут не было места спешке, зато требовалось сочетание искусной точности, терпения и трудолюбия. Речь шла о физической работе, но не чуждой высокому искусству. В материалах Пипса сохранился единственный экземпляр текста «Раскрытие переплетного дела»[40] — напечатанный с одной стороны лист, перечисляющий и расхваливающий 66 действий, которые переплетчик вроде Уайлдгуза должен был совершить над одной книгой, от «складывания до последнего сжатия книги». После складывания первые десять действий в списке — «разделить на дести, сбить молотом, сжать прессом, проверить порядок, вложить туда бумагу, сшить (с приложениями), склеить, высушить, открыть бечевку и выскоблить бечевку». За ними идут еще 56.

В переплетную Уайлдгуза из Бодлианской библиотеки доставили не стопку из десяти книг, а свеженапечатанные листы, вероятно, сложенные в кипу или свернутые в рулон. Дальше следовал неспешный процесс, довольно стандартный для любого переплетчика с XV по XVIII век. Первым делом нужно проверить, нет ли недостающих листов и изъянов: обвинения в плохой работе часто рождают слухи, и их крайне важно пресечь. Здесь сам Верней сделал пометку Imperf. («с недостатками») рядом с седьмым пунктом списка — «Театром чести и рыцарства» Андре Фавена. Этого экземпляра уже нет в библиотеке — вероятно, его продали в 1659 году, когда ту же книгу пожертвовал великий правовед Джон Селден, — потому мы не можем быть уверены в природе упомянутых недостатков, но, вероятно, речь идет о нехватке листов, а не о дефектах переплета. После проверки Уайлдгуз смотрит, не нужно ли убрать и заменить какие-то страницы — они отмечены разрезом — и добавить гравюры и карты. Уайлдгуз складывает листы в дести — разделы. Чтобы расположить их в правильной последовательности, он обращает внимание на кустоды — первые слова страницы, напечатанные снизу предыдущей. Потом стопки листов он располагает бок о бок в верном порядке. На текущем этапе книга еще не является физическим целым и вообще пока не стала книгой в некоем настоящем смысле. Это разложенные на столе разделы, разрозненные части, которые еще не обрели никакой целостности. Уайлдгуз бьет стопки массивным молотом весом почти 5 кг, чтобы разгладить и выровнять бумагу. Может, у него, как и у Барнса, было «два молота для битья и один камень» для той же цели. В этот момент отношение Уайлдгуза к книге становится максимально прикладным и громким: на тематических иллюстрациях той эпохи из-за шума второй рабочий наносит удары в другом помещении. Сбитые разделы вместе кладут в устройство, названное в инвентаре Барнса большим обжимным прессом, и — какая очаровательная тавтология — спрессовывают воедино в книгу, а точнее в объект, который вскоре ею станет, но пока не стал. Когда порядок сложенных, сбитых и спрессованных разделов проверен, вставляют гравюры и карты. Затем Уайлдгуз добавляет спереди и сзади форзацные листы, чтобы защитить текст во время прижима к доскам. Отличительной чертой оксфордских переплетчиков было то, что они любили покрывать изнутри переднюю (верхнюю) и заднюю (нижнюю) доски обрывками старых, ненужных печатных книг (с подобным фрагментом у Винкина де Ворда мы познакомились в начале первой главы), а иногда и манускриптов, разлетевшихся после разгона монастырей, и просто вышедших из моды текстов. (Из-за этого изумленным глазам нашего современника, открывшего печатную книгу 1631 года о Евангелиях, предстает разорванный и повторно использованный средневековый рукописный комментарий к Аристотелю.) У Уайлдгуза в распоряжении старая латинская книга 1480-х годов, которую он почти задаром купил как раз для такой цели. Он вырывает из нее страницы и в нужный момент наклеивает их на внутреннюю сторону передней и задней доски. (Мраморные форзацы войдут в Англии в моду лишь спустя примерно десятилетие, когда начнется их импорт прежде всего из Франции. Но даже тогда это украшение будут использовать только для престижных трудов — в переплетах того рода, которые заказывала Бодлианская библиотека, они не появятся и в 1680 году.)

Текстовый блок сшивают на швейном станке: нить скрепляет воедино кирпич идущих по порядку разделов, а затем проходит на четыре-шесть выступающих кожаных полосок, расположенных вдоль корешка, который вскоре будет прикреплен к доскам — крышкам. Шитье в переплетенной книге скроется за корешком, как провода внутри вилки. Уайлдгуз промазывает корешок горячим животным клеем, чтобы укрепить конструкцию, оставляет эту книгу в покое и переключается на следующую в списке, лишь периодически возвращаясь, чтобы обмахивать ее веером. Многие переплетчики занимались несколькими томами сразу. Наконец клей высох и можно продолжать: теперь предстоит кругление, а затем каширование. В первом случае нужно вытягивать и слегка простукивать молотком плоский корешок текстового блока, чтобы он принял округлую форму — что-то около трети круга. Для второго процесса текстовый блок кладут в пресс, а затем бьют по краям корешка молотком, чтобы они выступили над крышками по обеим сторонам книги. Обе процедуры придают корешку более органичную форму: вместо квадратных краев получается усиленная форма, которая примет на себя натяжение при открытии книги читателем и не даст блоку листов под давлением вернуться в естественную вогнутую форму, обеспечив критически важную долговечность. Уайлдгуз складывает, упорядочивает, разглаживает, бьет, вытягивает, уплотняет, шьет. Он словно воспитывает будущую книгу, заставляет непослушные материалы подчиниться. Он борется с энтропией, хочет преодолеть их склонность вернуться в исходное состояние или распасться.

Дальше идет картон. Вместо деревянных досок, которые широко использовались в XVI веке, передняя и задняя крышка сделаны из восьмимиллиметрового слоя клееной бумажной массы и обрезков. Эта методика родилась из многовековой ближневосточной практики. Уайлдгуз имел что-то вроде «пяти ванночек для изготовления картона» из списка Барнса и производил его самостоятельно. Он бьет крышки молотком, чтобы сделать их как можно плотнее, жестче и прочнее, потом обрезает до нужного размера и шнурами крепит к текстовому блоку. В руках у него теперь нечто похожее на то, что ожидают читатели, — наверное, уже можно говорить о книге. Уайлдгуз помещает ее на несколько часов или даже на ночь в винтовой пресс, чтобы она стала еще более плоской и соответствующей стандарту. Наконец он обрезает края крышек. В инвентаре Барнса упомянуты два обрезных пресса, чтобы удерживать закрытую книгу в обложке, и один гобель для обрезки книг. Аналогичные инструменты были и у Уайлдгуза. Он сбрызгивает красными чернилами срез закрытых страниц. Для этого можно постучать кистью по молотку или, как выразился один историк переплетного дела, пальцем окатить обрез плотно закрытой книги «душем из капелек». Делая это, Уайлдгуз мог припомнить разные вкусы современных ему оксфордских переплетчиков. Эдвард Майлз (около 1569–1638) предпочитал изящные голубые обрезы, а Фрэнсис Пирс, умерший чуть более года назад, в 1622 году, любил оливковую зелень. Эта деликатная по сравнению с обивкой молотком процедура имеет эстетическую (выбрать творческое решение) и практическую (скрыть грязь) сторону. В случае многотомных изданий она же обеспечивает своего рода систему индексации. В рамках бодлианского заказа, например, Уайлдгуз переплел в один сборник две работы об Аристотеле и обозначил их разными цветами переднего обреза — красным и желтым. Библиографы иногда называют собрания текстов в одной книге, популярные в XVII веке, немецким словом Sammelband. В другом случае Уайлдгуз допустил оплошность и потерял шанс обозначить книги: обрезы библейского комментария Франсиско Санчеса из Бросаса и проповеди Лоран из Портела он сбрызнул одинаковой краской. Порой произведения требовали особого подхода. Передние обрезы похоронных проповедей и богослужебных книг Уайлдгуз иногда красил черным, используя сурьму или графит, и даже держал наготове бумагу с черными краями на случай, если скорбящий спешит. Существовали и более изысканные варианты: края можно было отделать сусальным золотом или гофрировать, нанеся по краю нагретым валиком или специальными инструментами маленькие замысловатые повторяющиеся узоры. В том же веке войдет в моду отделка обреза под мрамор. Однако с книгами для Бодлианской библиотеки изысков не нужно. Уайлдгуз шьет капталы — полосы розовых и голубых нитей вокруг куска кожи, которые крепятся к текстовому блоку сверху и снизу. Как обычно бывает в переплетном деле, они придают книге прочность и одновременно украшают ее. Потом он срезает определенным образом внутренние углы на крышках. Наконец, книгу надо обклеить туго натянутой телячьей кожей. Дубленая коричневая кожа — самый распространенный материал для переплета в то время. В Англии хватало молодых коров, но сама процедура, в результате которой Уайлдгуз получал готовый товар, была весьма неприятна. Мясо соскабливали с кожи, потом сводили волосы и замачивали шкуру в дубильной кислоте, добываемой из дубовой коры и воды. Затем следовали сушка, выделка (то есть расщепление ножами), смазка маслом, окрашивание и полировка. Телячья кожа хорошо поддается инструментам переплетчика, и именно ее в Бодлианской библиотеке желали видеть на крупных книгах, которые будут прикованы цепями. Но Уайлдгуз работал и с другими материалами. Следующим по популярности в оксфордских переплетных того времени был пергамент, его часто брали для мягких обложек. Встречалась овечья кожа, подверженная износу и повреждениям и используемая для менее престижных заказов, а также качественная и крепкая козлиная, которую везли главным образом из Турции, а потом, в XVIII веке, из Марокко. Впрочем, в Оксфорде в те времена они попадались нечасто, а Уайлдгуз не баловался переплетом изданий, которые мы сейчас назвали бы изящными. Такие книги делали для богатых покровителей или, в немного более поздний период истории, для знатоков-коллекционеров. Переплетам такого рода традиционно посвящено больше всего исследований, но, как пояснил Дэвид Пирсон, они дают совершенно неправильное представление о преобладающей книжной форме начала Нового времени. Уайлдгуз делает книги, которые будут стоять на полках библиотеки. Шелк и атлас для этого плохо годятся.

Уайлдгуз делает «бутерброд» из книги между двумя досками и оборачивает все шнуром, чтобы клей как следует застыл. Обтягивая обложку кожей, он работает с материалом, который был когда-то живой тканью: в его руках кожа теленка, часть этого теленка. Пугающее стихотворение Генри Вона «Книга» (1655) блестяще отражает то ощущение, будто в книге есть воспоминание предыдущих форм и она оглядывается на предшествующую ей жизнь. Обращаясь к Богу, поэт изображает предысторию ее физических элементов: бумага сделана из одежды, которую носили люди с собственными жизнями и мыслями, кожаная обложка сделана из существа, щипавшего в поле травку.

Вряд ли Уайлдгуз много раздумывал о судьбе животных, из которых делали материалы для книг. Его больше тревожили столбцы приходов и расходов в финансовых документах. Тем не менее в образах Вона есть какая-то истина. Книги подобны Орфею: они замерли, оглянувшись на жизни, что им предшествовали. Стихотворение позволяет на мгновение увидеть в них собрание материалов, имеющих намного более долгую, докнижную историю.

Уайлдгуз был сдержан и последователен в украшениях. В XIX веке благодаря индустриализации появится возможность производить книги массово и единообразно, но до того переплетением всегда занимались отдельные люди, работавшие своими руками и принимавшие бессчетное число маленьких решений.

Уайлдгуз выработал определенный стиль, и мы раз за разом замечаем его в книгах, которые он переплетал для Бодлианской библиотеки. Однако речь вовсе не идет о библиографической подписи. Можно воспринимать это как сдержанность, но Уайлдгуз вообще никогда не предполагал быть в центре внимания и даже читаться в своих работах. Вплоть до XIX века, когда появился мир изящных переплетов, переплетное дело совершенно не воспринималось как сфера для выражения собственной индивидуальности. Периодически какие-то одиночки выделялись среди других благодаря некоторой избыточной или даже буйной живости: например, эксцентричный оксфордский переплетчик Ричард Биллингсли (около 1564–1606) занимался «неуместным дизайном» (эпитет употребил в 1914 году бодлианский помощник библиотекаря Стрикленд Гибсон) с подписью и датой, но это нетипичный случай, и лишь в конце XVIII века переплетчики стали вкладывать в переднюю крышку небольшие печатные ярлыки с именем и адресом. Прежде стиль правильнее было воспринимать применительно к общине, — например, «оксфордские переплетчики начала XVII века», — признавая общий ряд эстетических и практических предпочтений, характерных для периода, города или даже целой страны.

Уайлдгуз имел набор инструментов — вероятно, латунных, — для пометки книг: овальный штамп с переплетающимися листьями для центра обложки, диски с выгравированными по ободу узорами для непрерывных полос орнамента, филетки для тиснения линий на коже, а также цветочные украшения. Все это он мог приобрести на раннем этапе карьере у оксфордских мастеров по металлу или же у какого-нибудь другого переплетчика, прибывшего из-за границы. В них мы видим свидетельство глобальных течений и влияний. Так, примерно в 1550-х годах в Англии центр украшали овальными или ромбовидными элементами, часто со сплетенными листьями или абстрактными, симметричными геометрическими фигурами. Это так называемые арабески или морески, и появились они в исламских странах еще в XIV веке. С XV века подобная эстетика стала распространяться в Европе из итальянских торговых портов по путям, проложенным деньгами и товарами. Как это очень часто бывало, английских берегов мода достигла с запозданием, примерно ко временам Елизаветы I. Сначала ей стали следовать высококлассные мастерские Лондона — центра книготорговли, а его влияние быстро распространилось на Оксфорд, Кембридж и другие места. Схожий путь прошло тиснение с сусальным золотом: прием родился в арабском мире в начале XIII века или раньше, потом приобрел популярность в континентальной Европе и в XVI веке добрался до Англии.

Уайлдгуз берет филетку — колесико, напоминающее современный нож для пиццы, но с четырьмя выгравированными по краю линиями. Сильно нажимая, он прокатывает его по всем сторонам кожаной обложки спереди и сзади. Получается рамка из четырех параллельных линий. Кожа хорошо принимает оттиск. Это слепое тиснение — название связано с тем, что переплетчик не окрашивал его, не наносил горячим инструментом сусальное золото. Потом Уайлдгуз несколько раз прижимает филетку горизонтально вдоль корешка, чтобы получились рамки. Он добавляет маленькие детали: косые насечки в двух направлениях по краю крышек ближе к корешку и насечки на верхней и нижней рамке корешка. Впоследствии они помогут отнести книгу к конкретному периоду и определить ее оксфордское происхождение. Многие книги, переплетенные в этом городе в начале XVII века, и особенно выполненные для Бодлианской библиотеки, имеют слепое тиснение и насечки по краю и на корешке.

Теперь надо продеть через просверленные в крышках отверстия две цветные завязки из розовых, желтых, зеленых, синих и белых нитей — это придает некоторую веселость на фоне обычного зеленого сукна. Мода на гравированные латунные застежки угасла поколение назад и живет теперь только в роскошных изданиях, религиозных произведениях и маленьких карманных книгах вроде альманахов, которые надо держать закрытыми. Наконец остается последний штрих. Не без театральности Уайлдгуз — если он склонен к таким жестам — взбивает яичные белки в пену, добавляет капельку уксуса, чтобы смесь для грунтовки не протухла, и трижды смазывает кожу, а потом ее полирует.

На следующий день он лично относит книги заказчику.

***

Жан Верней проверяет прибывшие в Бодлианскую библиотеку тома и добавляет напротив каждого заголовка в списке букву R — «получено»[41]. В то время в библиотеке книги ставили на полках по формату (ин-фолио, ин-кварто, ин-октаво) и по теме (теология, юриспруденция, медицина, искусства). Судьбу шекспировского «Первого фолио» — давайте будем называть уайлдгузовским — с момента поступления в библиотеку можно проследить, и, как мы увидим, она представляет собой интересное сочетание движения и застоя.

Итак, книга оказывается на «стороне искусств» в Библиотеке герцога Хамфри с шифром S 2.17 Art. К передней ее крышке заклепками прибита застежка. Как любой фолиант до 1760 года, она снабжена цепью и стоит на полке окрашенным обрезом наружу. (Мода ставить книги корешками вперед, а потом и делать на корешке тисненые названия стала постепенно распространяться в XVII веке.) Подразумевается, что читатель может намереваться обокрасть библиотеку. Спустя годы цепь уберут, но две дыры в передней крышке останутся. Они выглядят теперь чистыми и меткими пулевыми ранениями.

Уайлдгузовское «Первое фолио» — в чем-то узник, в чем-то король — остается прикованным к полке всю середину XVII века. В стране тем временем вспыхивает гражданская война: Карл I бежит из Лондона и в 1644–1645 годах устраивает парламент в зале церкви Крайст-черч примерно в десяти минутах ходьбы от библиотеки. Можно почувствовать, как читатели того времени взаимодействовали с книгой. Следы этого, к сожалению, представляют собой не прелестные замечания на полях, которые встречаются во многих томах начала Нового времени, например в книгах Винкина де Ворда. Это просто стихийный износ от постоянного использования, хотя при входе в Бодлианскую библиотеку надо было поклясться избегать «изменений, удалений, помарок, разрывов, порезов, замечаний, пометок между строк или добровольной порчи, пятен, пачкания, а также не калечить иным образом любые перечисленные и другие книги, как целиком, так и частично, и использовать их по назначению». Но ведь есть так много способов быть плохим читателем! Несмотря на качественную коронную бумагу, уайлдгузовский том первые 40 лет выдерживает серьезную трепку. Однако пользовались им неравномерно, и получился своеобразный рейтинг читательских интересов. Самые изношенные — страницы «Ромео и Джульетты». Один ученый-шекспировед с некоторым эротизмом описывает их повреждения как следы «трения рук и локтей». Особенно досталось сцене на балконе: противоположная страница местами протерта почти до дыр. «Юлий Цезарь» также входит в число явных фаворитов. Это пьеса о правителе, на которого было совершено покушение, и интерес к ней, возможно, объясним убийством английского короля в 1649 году. Дальше идут «Буря», первая часть «Генриха IV», «Макбет» и «Цимбелин». Трагедии в целом популярны, а вот многие исторические хроники — и конкретно «Король Иоанн» — уже тогда вызывали меньше интереса. Некоторые вещи не меняются.

Несмотря на цепи, «Первое фолио» Уайлдгуза вскоре придет в движение. По не вполне ясным причинам Бодлианская библиотека не приобретает в 1632 году экземпляр «Второго фолио», но, когда прибывает «Третье фолио» (это 1663–1664 годы), книгу Уайлдгуза очень быстро признают ненужной. Уже в 1664 году библиотекарь Томас Локи, вероятно, продает его оксфордскому книготорговцу Ричарду Дэвису за 24 фунта вместе с другими «излишними библиотечными книгами», как с явной недооценкой отмечено в записях за тот год. Сегодня Локи принято поносить за то, что он продешевил и избавился от самой драгоценной книги в мире (хотя, безусловно, в его времена она таковой не считалась). Из-за своего решения он слегка напоминает поэта-лауреата Роберта Саути, сказавшего Шарлотте Бронте в 1837 году, что «литература не может и не должна быть делом жизни для женщины», или Дика Роу, в 1962 году отвергнувшего The Beatles. Современный оксфордский антиквар Энтони Вуд даже назвал Локи «не совсем соответствующим своей должности». Однако это клевета. Сделка вполне учитывала общий подход Бодлианской библиотеки к старым изданиям: вплоть до середины XX века их упорно воспринимали как что-то подлежащее замене. В XVII веке аналогичным образом думали и другие. Когда Пипс 7 июля 1664 года возвращался домой из Новой биржи на Стрэнде, он купил экземпляр «Третьего фолио» вместе с юридической книгой и греко-латинским словарем. Тем утром его одолевала довольно характерная ипохондрия («Приключился прохладный день, и я боялся простыть. Меня это обеспокоило: мысли о дурном нраве моего здоровья вообще причиняют мне на этом свете величайшую боль»), так что, наверное, он сделал покупку, чтобы себя утешить. В 1685 году вышло «Четвертое фолио», и Пипс, подобно Локи, кажется, решил оставить его, а предыдущее продать. Четвертый том по-прежнему стоит в Библиотеке Пипса в кембриджском Колледже Магдалины. Помещение, мебель, полки, книги там сохраняют точно такими, как их знал Пипс. Получился волшебный срез прошлого.

Важнее, чем скандальная продажа «Первого фолио», факт противоположного рода. Бодлианская библиотека обеспечила Шекспиру очень раннее признание в качестве автора, достойного изучения. Дело в том, что на список переплетенных Уайлдгузом книг можно посмотреть и по-другому: провинциальный драматург, который никогда не учился в университетах и писал художественную литературу по-английски во времена, когда подобное занятие было на грани приличия, упомянут в одном ряду с серьезными, благочестивыми фолиантами, с латинскими произведениями об Аристотелевой философии. Важно подчеркнуть, какой это мощный культурный сдвиг. Если писать для театра пьесы на английском языке считалось весьма сомнительным делом, то печатать подобное было даже хуже. Бен Джонсон после выхода в печати своих «Трудов» 1616 года подвергся злым насмешкам. «Открой, молю, отгадку тайны той: трудом зовешь их ты, все их зовут игрой», — придирался современный ему автор эпиграмм. Еще в январе 1612 года сэр Томас Бодли, основавший десятилетием ранее библиотеку своего имени, объяснял в письме Томасу Джеймсу, первому ее хранителю, почему было бы правильнее не допускать туда пьесы и другие подобные книги.

Я не вижу никакой хорошей причины менять свое мнение об исключении альманахов, пьес и бесконечного множества других выходящих ежедневно изданий совершенно недостойного содержания и тематики. <…> Быть может, некоторые пьесы и стоит сохранить, но едва ли одну из сорока. <…> Даже если по некоей случайности из некоторых наших сборников пьес и можно извлечь какую-то пользу (ведает Бог, она очень мала), любое благо от них будет совершенно несопоставимо с тем вредом, какой скандал причинит библиотеке, когда обнаружится, что мы наполняем ее полки лишними книгами.

Библиотека, набитая лишними книгами (буквально сказано «багажными», но в данном случае имеется в виду всякий хлам), безусловно, не самое привлекательное место. Однако, учитывая дальнейшую судьбу уайлдгузовского «Первого фолио», все равно поразительно, что Бодли опасался репутационного ущерба не от избавления от книг, а скорее от их включения. Действительно ли он считал, что лишь одна пьеса из сорока достойна сохранения?

Но отношение менялось, и исключали такие книги недолго. Престижность литературных трудов на английском языке росла уже в тот момент, когда Бодли давал свои колкие указания. К 1613 году, вскоре после его смерти, первые сборники пьес — «никчемные» книги, как он их называл, — пополнили библиотеку. Поступление «Первого фолио», переплетенного Уайлдгузом, таким образом, является важным моментом в формировании каноничности Шекспира и важным шагом к официальному признанию силы и значимости художественного английского слова — того, что мы сегодня называем литературой. В таком контексте данное событие можно поместить в один ряд с большими постановками шекспировских пьес после открытия театров, закрытых с 1642 по 1660 год; с изданиями XVIII века, начиная с Николаса Роу в 1709 году и Льюиса Теобальда в 1733 году; с важными культурными мероприятиями вроде устроенного актером Дэвидом Гарриком в 1769 году шекспировского юбилея, который, несмотря на отмену грандиозного представления на второй день из-за проливного дождя, в значительной мере сформировал идею шекспировского туризма и сделал Стратфорд-апон-Эйвон местом притяжения для поклонников Барда.

Бен Джонсон, написавший для «Первого фолио» стихотворение «в память о моем любимом авторе мистере Уильяме Шекспире», сумел предсказать рост его культурной значимости. Он осыпает поэта хорошо знакомыми нам похвалами: «Сладкий лебедь Эйвона! Он принадлежит не веку, а вечности!» Он пишет, что Шекспир затмил своих коллег-литераторов Джона Лили, Томаса Кида и Кристофера Марло и чудесным образом — «мало зная латынь и еще меньше греческий» — стал равен «громогласным Эсхилу, Еврипиду и Софоклу» и лучшим представителям «кичливой Греции и надменного Рима» и тех, кто «пришел с тех пор из их праха». Джонсон написал три строки — они понравились бы Уайлдгузу, если бы тот удосужился открыть книгу, которую переплетал.

Похвала Джонсона своему другу и сопернику («Я любил его едва не как кумира») имеет некую скрытую оговорку, напоминающую тень на улыбающемся лице. Логика воспеваний здесь становится сложнее. «Дорогой Шекспир, — словно сообщает Джонсон, — твоя слава продержится столько, сколько выдержат твои книги и пока для них будут находиться читатели, но не более того». Отпуская Шекспира в вечное плавание, Джонсон одновременно приковывает его к книге. Возможно, Шекспиру не нужна могила (поэта похоронили в церкви Святой Троицы в Стратфорд-апон-Эйвоне, а статую в Вестминстерском аббатстве поставили только в 1741 году), однако ему не обойтись без «Первого фолио». И ему нужен кто-то вроде Уильяма Уайлдгуза.

***

Мы снова совершаем прыжок через три века. Утро 23 января 1905 года. Глэдуин Морис Ревелл Тербатт с фолиантом под мышкой только что постучал в дверь Фалконера Мадана, помощника библиотекаря Бодлианской библиотеки. Тербатт — библиофил, недавний выпускник Колледжа Магдалины, а до этого — престижнейшей школы Харроу. Он одержим, по словам одного современника, «любовью ко всему старинному и прекрасному». Уверенности ему не занимать. В тот момент он начал учиться архитектуре в Лондоне и часто бывает во Франции, чтобы разобраться с истоками нормандских зданий. Но золотые годы скоро подойдут к концу. Спустя пять лет Тербатт станет лейтенантом и — конец чувствуется, хотя предложение не закончено — погибнет 21 октября 1914 года в Бельгии вместе со многими товарищами по второму батальону Оксфордширского и Бакингемширского полка легкой пехоты на первом этапе Битвы при Ипре. На момент смерти ему будет всего 31 год.

Но сейчас январь 1905 года, до Ипра еще далеко, и стройная фигура Тербатта украшает собой дверной проем офиса Мадана. Книга у него под мышкой — «Первое фолио» Шекспира из частной библиотеки имения Огстон-холл в Олфритоне в графстве Дербишир. Она пробыла там 200 лет. Тербатты владеют этим загородным имением с начала XVIII века: викторианское здание дополнило собой изначальное эпохи Тюдоров. В длинных коридорах раздаются фразы «внутренний двор», «сторожка у ворот» и «выпас коней». Тербатт, мечтающий стать архитектором, поглощен усовершенствованиями: пятиэтажная замковая башня с часами, витражные окна с семейными гербами, ландшафтные парки, подстриженные сады, цветники, террасы.

Мадан приглашает ассистента, Стрикленда Гибсона. Тот открывает книгу, крутит в руках, внимательно вглядывается в корешок. Его взгляд то поднимается на молодого человека, то опускается обратно к книге. Тербатт ждет, отклонившись на стуле, и расслабленно смотрит на суетящихся рядом людей. Гибсон отмечает разрыв на крышке переплета — в XVII веке там была застежка, которая приковывала книгу к бодлианским полкам, а потом кто-то ее оторвал. Это интересно.

Гибсон замечает также, что изнутри крышки покрыты обрывками печатных книг, и видит, что в данном случае речь идет о латинском издании Цицерона. Конец XV века. Подозрение, что том когда-то принадлежал Бодлианской библиотеке, усиливается. Гибсон идет за учетной книгой, с которой началась эта глава, и ищет тома, переплетенные тогда вместе с «Первым фолио». Он читает запись Жана Вернея: «Доставлено Уильяму Уайлдгузу. Следующие книги должны быть переплетены». Когда книги из списка приносят, появляется окончательное доказательство: в трех томах для подложки взяты страницы того же издания Цицерона. Гибсон представляет февраль 1623 года. Уайлдгуз вырывает страницы с латинским текстом, напечатанные в Девентере около 1485 года и давно потерявшие актуальность, и обклеивает ими «Комментарии к “Екклезиасту” в согласии с изданием Вульгаты и древнееврейским текстом» 1619 года Франсиско Санчеса из Бросаса, затем «Труды» 1623 года Уильяма Купера, затем «Введение в праведность» 1622 года Джона Доунейма и, наконец, «Комедии, хроники и трагедии» Шекспира, изданные в 1623 году. Дело раскрыто. «Первое фолио» Тербатта когда-то принадлежало Бодлианской библиотеке и давным-давно прошло через руки Уильяма Уайлдгуза.

Долгая, спокойная жизнь «Первого фолио» в Дербиширской библиотеке Тербаттов имела счастливое следствие: книга сохранила исходную физическую форму. Большинство других экземпляров того же издания начиная с примерно 1775-го и до 1950 года снабдили в знак почета роскошными новыми переплетами. Из 232 дошедших до нас образцов лишь два, кроме упомянутого, содержат аналогичные вклейки из обрывков печатного текста. Года в Огстон-холле могут показаться забвением, но благодаря им чудесной нетронутости книга, что теперь вернулась в Бодлианскую библиотеку, ближе к тому состоянию, в котором она вышла из переплетной Уайлдгуза 400 лет назад — она лишь слегка потемнела от времени и в 2013 году обрела осторожные поправки реставраторов. Возвращение состоялось благодаря энергичному главному библиотекарю Эдварду Николсону (1847–1912), реформатору, который в 1906 году устроил кампанию по сбору средств для выкупа книги у Тербаттов — из-за падения стоимости земли и роста налогов семейство отнюдь не обладало таким богатством, о каком можно было подумать, глядя на цветники в поместье. Удалось получить 3000 фунтов — примерно в три раза больше рыночной цены. В кампании приняло участие более 800 человек, главным образом бывшие студенты и представители общественности, внесших по гинее или того меньше. До этого библиотека еще никогда не тратила больше 200 фунтов на покупку книги, однако благодаря совместным усилиям, облеченным в патриотические одежды, Николсону и Мадану удалось побороть богатых американских коллекционеров, приводивших в панику библиотеки эдвардианской эпохи.

Однако мы уже никогда и ни за какие деньги не узнаем, каким человеком был Уайлдгуз — тот, кто тщательно работал филетками, шил, делал насечки, вклеивал обрывки Цицерона. Был он расчетливым или сентиментальным? Недовольным скрягой или щедрым любителем похохотать? Сводила ли его с ума повсеместная, вездесущая некомпетентность? Или он был одиночкой и стоял особняком?