* * *

  Когда у слепого нет чувства времени, это еще как-то можно понять и простить. Но Мышь, приведшую Рыжего через четверть стражи после того, как Илан прилег, следовало бы подвесить к потолку за ее мышиный хвостик. Кому, как не ей, знать, насколько для доктора дорог сон. Она ворвалась с грохотом, откинув настежь дверь, подняла повыше бьющую белым светом газовую лампу и радостно вскрикнула: 'Нашла!'

  'Я должен извиниться за свой гнев, я поторопился', - быстро выводил Рыжий пальцем Илану на предплечье, пока тот усаживал его в спутанные складки мехов и бархата на кушетке и снимал Рыжему с плеча рубаху - посмотреть, послушать, оценить состояние шва, раз уж есть лампа. Мышь пыталась лепетать: 'Еще же не поздно, еще до полуночи целая стража, я думала, вы работаете...' Илан смолчал про манеры и очередную болтовню, взял Мышь за шиворот и выставил ее на поиски горячего чая, без чайника велев не возвращаться.

  - Ты тоже не оправдывайся, - сказал Рыжему. - Ариран торопится, ты торопишься, а попадает от вас обоих мне. Разбирайтесь друг с другом вовремя и сами. То, что ученик твой рвется действовать и рыдает по ночам в уборной, от того, что не получается, тебе должно быть заметнее, чем мне.

  Рыжий вскинул голову, развел руками: он, Рыжий, Обморока в слезах по уборным не ловил, не знает про такое. Илан опустил ему руки, посадил ровно.

  - Не маши, мешаешь... Все отлично у тебя. Придешь завтра в первую дневную в кабинет на втором этаже, я сниму тебе швы. И не надо мне ничего объяснять. Ты здоров, как конь. Надоело здесь, застоялся, брыкаешься. Понимаю. Завтра отпущу на свободу.

  'А Ариран?'

  - Его пока не отпускаю. Ему еще дня три побыть нужно.

  'Я с ним. Не пойду один'.

  - Какая трогательная забота, - усмехнулся Илан, помогая Рыжему попасть в рукав и завязать потрепанную больничную одежду.

  И какая серьезная необходимость в контроле. Илан смотрел на сидящего перед ним Рыжего сверху вниз, и чувствовал, как внутри просыпается недогосударь Шаджаракта. Он ни на мгновение не верил, будто Небесные Посланники Хофры держатся вне и вдали от кланов и никак не подыгрывают их интересам. Значит, Рыжего с Обмороком сейчас всерьез столкнуло. Не разнесите нам конюшню, господа, лягаясь в порыве срочно что-то предпринять.

  Рыжий ухватился за его ладонь:

  'Без меня Ариран сам навредит себе и другим'.

  - И что прикажешь мне с ним делать?

  'Если б знал, сделал бы сам', - быстро вывел Рыжий.

  Он отпустил руку Илана и 'смотрел' мимо. Слова про Арирана в уборной его серьезно огорчили. Илан думал: вы двое, таргский император, Палач, 'Итис' со своими ящиками, 'Гром' с теми же самыми ящиками, Намур с дознаниями... Жила себе Арденна, никому не мешала. Что вам всем здесь нужно? Или вы приманка, чтобы выловить с вашей помощью береговых крыс, включая предателей с Ишуллана? Почистить шкуру от паразитов за порогом исконно имперских земель? Дело серьезное и важное, согласен, но вы же все повисли у меня на шее...

  Рыжий встрепенулся, словно прочел его мысли.

  'Гром' старое корыто, - он уцепился Илану за руку и, кажется, не собирался уходить. - Не смог сам взять ваш корабль на абордаж, нанимал пиратов в брахидских водах. Его не бойтесь. Но люди с него плохо влияют на Арирана. Я откровенен'.

  Это было что-то новенькое. Известное, но новенькое. Рыжий размышлял, какую еще информацию он может сбросить, чтобы вызвать доверие. Однако выдавать чужие тайны - еще не откровенность.

  - И в чем опасность? - спросил Илан.

  'В запрете кира Хагиннора на встречу с Небесным Посланником Ходжера. В том, что Белые с Небесными Посланниками совсем не считаются. Белые хотят войны. Мой клан не хочет. Мне нужен ходжерский Посланник. Только мне. Очень нужно'.

  - Я не хозяин киру Хагиннору. Я даже не его советник. Меня предупреждать об этом бесполезно. - Илан тронул Рыжего за плечо. - Ты ждешь чудес. Я не могу их сделать для тебя. Я раз спросил, мне отказали.

  'Не жду. Но надеюсь'.

  - Кир Хагиннор тоже надеется на драку между Серыми и Белыми, - сказал Илан. - Скорее оправдаются его надежды, чем твои. От вас Белые точно знают, чего ждать. Вы тысячу лет живете бок о бок. А от Ходжера с его новым Посланником неизвестно, что прилетит в ответ. Ведь так? Нет, не надейся, что кир Хагиннор тебе разрешит или поможет, или я смогу его уговорить. Это выгода для империи, а не его каприз. Сейчас что выгодно империи, то выгодно Ардану. А я... ты знаешь, кто я такой. Мне трудно говорить людям 'нет', но ищи Посланника сам. Я больше ничего не хочу об этом знать. Ни от тебя, ни от Арирана. Или вместо помощи я стану вам мешать. Я тоже откровенен.

  Рыжий отвел глаза, как зрячий. Потом нерешительно потянул руку к Илану, и тот снова дал ему свою ладонь.

  'Что хочешь взамен? Я многое могу'.

  - Взамен - ничего. Я не меняю милосердие на вещи. Я хочу, чтобы все вы были живы. Ты, Ариран, Палач, доктор Зарен, другие. По крайней мере, чтобы вы уважали мою работу и, если с вами что-то нехорошее случится, - не на моей земле, и чтобы я об этом не знал. Я лечу людей. И хочу видеть результат своих трудов не в морге.

  'Ты дал клятву спасти столько людей, сколько убил твой отец, я знаю'.

  - Я не давал такой клятвы, мне ее приписали. Но я был бы рад, если бы это возможно было сделать.

  'Белые скоро открыто обвинят Ходжер в нарушении старых договоров. Они собирают доказательства. Война будет. Я тоже хочу, чтобы все были живы, только не получится по-нашему'.

  - Твой клан в дурацкой ситуации, - сказал тогда Илан. - Чтобы привлечь Ходжер на свою сторону в целях мира, вам нужно вступить с собой в противоречие и самим начать с Белыми войну. Напасть первыми, чтоб быть целее. Тогда, возможно, вам Ходжер поможет. Только в этом единственном случае. Если первыми выступят Белые, помощи не будет. Потому что ваши антивоенные настроения заставляют Ходжер сомневаться, поможете ли вы сами Ходжеру, если Белые нападут не на вас, а на него. По крайней мере, так я понимаю происходящее.

  'Война плохой способ устанавливать мир. Очень плохой. Мы хотим торговать и готовы делиться знаниями'.

  - Вы готовы. Молодцы. А уже не надо. У Белых полно тому доказательств.

   Илан хорошо помнил те прежние беседы про договор о нераспространении знаний, о дикарях с побережья Хофры, по сей день молящихся деревянным богам; помнил и то, что видел на Ходжере - разницу в жизни, разницу в образовании, разницу буквально во всём, но разницу, идущую не извне, не купленную на Хофре и не взятую из неведомых тайных хранилищ, а создаваемую там же, прямо сейчас, умами и силами не только ходжерцев, но и тех, кто прибыл с материка. Илан проговорил:

  - Будь я на месте кира Хагиннора, я сказал бы вам так: вы долгое время не давали людям то, чем владеете, либо давали, но за очень большие деньги. На Ходжере научились зарабатывать эти очень большие деньги, но уже не хотят покупать у вас ваши знания, а хотят вложиться в собственное производство. Или вы думали, что мир не поменяется никогда? Он поменялся. Дикари умнеют на глазах. Возьми хотя бы меня...

  Рыжий его словно не слышал: 'Мне нужен ходжерский Посланник, он поймет. Кир Хагиннор знает, кто он'.

  В дверь протиснулась Мышь с пузатым чайником и чашками.

  - Иди спать, - устало сказал Рыжему Илан. - Или ты чаю хочешь? Нет?.. Мышь, проводи господина Мараара.

  Рыжий смело шагнул к двери и даже не задел ни стол, ни шкаф. Куда на ночь глядя двигаться с такой решимостью? Разве что проверять уборную, не рыдает ли там кто.

  - Я устал от него, - сказал Илан Мыши, когда она вернулась. - Я от всех устал. Ты спи, если хочешь, здесь, а я пойду во флигель. Сто лет не отдыхал по-человечески.

  * * *

  Утром, пытаясь за завтраком разбудить в себе 'парня из префектуры', как наиболее равнодушную к житейским неприятностям сторону своей личности, Илан без аппетита ковырялся в тарелке. Внешне все было отлично. Мягкая постель, в которой он провел полные две стражи, чистая одежда, омлет с зеленью, поданный на царском столовом серебре, медовые коржики и хороший, по-настоящему хороший, чай в тонкой фарфоровой чашке. Оно и внутри могло бы быть отлично, если бы доктору Илану доступны были простые радости бытия. Если бы на каждое его 'хорошо' не приходилось равновесное, а то и превышающее по значимости 'плохо'.

  Вчера, выйдя из сестринской, он встретил Палача и Зарена, бредущих со стороны уборной. Первой посетившей его мыслью было, что мальчики наконец-то окрепли и отныне хотят писать по-взрослому, а не в горшок. Второй, что мысль перенести кабинет в помещение, расположенное почти дверь в дверь с уборной - все же не самая удачная. По коридору, навстречу всем, точь-в-точь как Мышь, скакала ночная гостья Проныра, подбежала, обняла отца, и совсем другим стало лицо Палача. Треснула каменная маска, побежала морщинками, сразу заметно стало, что этот человек не привык улыбаться, стесняется при посторонних своей улыбки и отцовской нежности, но ничего не может с собой поделать. Зарен сделал несколько шагов к Илану, оставив Палача с дочерью, и, почти не заикаясь, тихо сказал:

  - Не смотрите в ту сторону строго, это семья, которой очень не повезло. Это вся его семья. Их род исчезает, он почти закончился - зря и бесславно. В каждой семье нашего клана был свой Небесный Посланник, свой герой и повод для гордости, в некоторых не по одному. А когда подошла их очередь, в-видите, какое случилось с ними несчастье. Девочка не говорит, ее считают дурочкой, но она не дурочка. Она могла бы, мне видно это, к-как врачу. Только кто же им и мне поверит. Зашугали ребенка, как зверька...

  - Потому ее отец так не любит Небесных Посланников, - заключил Илан.

  - И поэтому тоже.

  Илан посмотрел немного. Вот она, та семья, которую искал доктор Гагал. Очень небольшая, но в ней никто никого не ненавидит, никто не завидует и не выхватывает последнее из рук. Им не досталось почестей? Зато им дано понимание и любовь.

  Дальше Илан пошел во флигель. Дома его ждали всегда. Всегда была готова постель, стол, горячая вода, готовые помочь в любом бытовом вопросе слуги. 'Плохо' заключалось в том, что Илану нельзя было спать больше полутора страж подряд в удобной постели, потому что тогда ему снились сны. В прошлый раз, зайдя в спальню на ночь, он увидел покойника Номо, пришедшего с жалобами на господина Адара. Это было необычно. Но на этот раз ему приснилось то, что всегда.

  К смертям пациентов на руках доктор Илан давно привык. Даже к смертям тех, к кому нечаянно привязался. Бывают пациенты и пациенты, болел, умер, унесли, забыл. Бывают такие, к которым прикипаешь, цепляешься, болеешь вместе с ними, переживаешь, вспоминаешь, и очень большого труда стоит не умирать каждый раз с одним из них. Отстраняться в последний, а лучше в предпоследний момент, иначе выгоришь, сломаешься. А они заглядывают в глаза, ищут чуда, верят в чудо. Взгляд приходится отводить. Потом, где-то на дне души, остается маленькое, стылое слово 'жалко', но и оно постепенно тонет в потоке новых забот и тревог, утром было, вечером - слишком устал, чтобы кого-то жалеть. Смерть... что такое смерть? Работа. В операционной не жизнь бьется со смертью, а смерть бьется с жизнью. Ты просто стоишь у нее на пути. Иногда смерти удается через тебя перешагнуть.

  Однако смотреть по ночам в глаза Илану приходили совсем другие призраки. И отвести глаза он хотел бы, да не мог. Мгновенный бросок и каменный, неживой, невидящий взгляд огромной змеи, которая душит ненавистного Илану человека. Илан знает, как разжать смертельные кольца, но не делает этого. Не шевелится. Молчит. Смотрит. Вместо ответа на сиплый шепот: 'Помоги... Помоги же!..' - снимает щит с окна в единственной каюте баркаса и помогает. Но не захлестнутому поперек шеи Черному Адмиралу, а змее - вытащить добычу наружу, унести под воду, прочь. Чтобы не молчать и не смотреть.

  И помогает, и помогает, и помогает. Каждую свою спокойную ночь. Одной и той же змее. В одном и том же деле. А потом милосердно гремит взрыв, позволяя проснуться.

  Это значит, что в его жизни не может быть момента, когда он, выспавшись, сладко потянется, выпрямится, почувствует отдохнувшее тело, полежит спокойно и встанет, никуда не торопясь. Каждый раз просыпается и подскакивает он так, словно спал не на перине, а на углях. На этот раз сон разжал змеиные кольца и отпустил его после рассвета, когда в госпитале уже сменились дежурства. Илан давно знал: мало быть сильным, нужно быть сильным довольно долго. Это он мог. Он научился. Поэтому поднялся, как ни в чем ни бывало, умылся, позволил себя причесать, по-царски разрешил себя одеть - нога опять ныла на перемену погоды, хромать перед домашними не хотелось. И даже вроде как поел. Подготовился к рабочему дню.

  Во дворе расплывался под солнцем выпавший ночью снег. Нетолстый слой его был истоптан, запятнан, испачкан, смешан с землей, золой и сажей кухонь и прачечных, а в отпечатавшихся следах стояла вода. В столовой Илану этим утром нечего делать, но встреченный господин интендант обрадовал его новостью: беспокойный и непокорный оркестр съехал, остался только департамент гардероба, этих уже не выселить до самого отбытия имперского флота, но у них существует хоть какая-то субординация и дисциплина, вчера вечером они даже своими силами вымыли парадную лестницу. Правда, после скандала. В отделении все хорошо, только Рыжий с Обмороком идут с завтрака по разным сторонам коридора, словно чужие, да Адар кашляет сильнее, чем вчера. И даже Гагал, отдохнувший и бодрый, не рвется частями на три отделения, а ходит спокойно. За ночь опять нет поступлений. Илан подумал, неспроста. Наверняка у городской стражи есть указание иначе решать вопросы с бродягами и хулиганами, поэтому никого в госпиталь они не посылают и не приводят. А, может быть, город настолько хорошо патрулируется из-за пребывания в нем таргского императора, что домашняя поножовщина - и та прекратилась на время.

  Мышь он увидел на фельдшерском посту. Она разливала воду и капли по чашкам и считала пилюли. Со счетом и чтением у нее хорошо, но подписать она ничего не может, и ей помогает мальчик из морга. Именно он, именно ей, потому что она ведет себя снисходительно, словно хозяйка, а он слушается. Лиценциат Рагдар уже освоился и влился в расписание. Ему в госпитале и проще, и сложнее одновременно. Он выполняет обязанности врача, но, по местной дворцовой табели о рангах, не врач. Поэтому может вести себя с кем угодно свободно. Он поднимает руку - хлопнуть проходящего медбрата в ладонь для приветствия, смеется в ответ на вопрос: 'Опять в морг ходил трупы мучить? Как ты только можешь этим заниматься?'

  'Трупы, они хорошие, - отвечает. - Отравленные - лучше всех, долго не портятся, лежат, ждут меня'.

  'Брр', - отвечают ему.

  А у него на лице счастье. Любимая работа, хорошая подработка, и трепетно бьется сердце в ожидании вечера - вчера он подробно выспрашивал о расписании кондитерской. Не только морг ему в жизни нужен. А вот кого не видно, так это художника, мастера Имво. Он съехал с оркестром? Или приписан к департаменту гардероба? Ждать его появления или не ждать?..

  Мышь увидела доктора, выбежала из-за конторки, бросив раздачу на Рагдара. Тот обещает снова взять на себя всю мелкую перевязку, обработку и, может быть, даже уколы.

  - Ну что, помощница? - сказал Илан и улыбнулся. - Пойдем готовить кабинет к приему?

  Она кивнула и затопотала вперед, прокладывая путь и открывая перед доктором двери, словно он правда был государем. Или святым.

  Пятна утреннего света на парадной лестнице, на балюстраде и в коридоре второго этажа, спокойный сонный воздух. До приема еще больше четверти стражи, можно не торопиться. Дверь в кабинет почему-то приоткрыта, внутри женские голоса. Встревоженные, недобрые. Мышь уступила дорогу в самом конце пути, снова открыв Илану дверь. Внутри мать и госпожа Мирир. Когда они обе повернулись к Илану, он подумал, что что-то стряслось. Очень нехорошее. Как обычно - в противовес доброму солнечному утру и устроившемуся без трудов и понуканий порядку.

  - Что. Это. Такое. - Голос матери трижды падал на него, словно удары бича.

  Двумя пальцами, словно липкую мерзкую гадину, она подняла с поверхности стола и предъявила Илану портрет, нарисованный цветным мелом - черным, белым и красным. Человека, изображенного там, Илан только что в очередной раз помог змее выкинуть за борт баркаса. Теперь Илана ожгло бичом еще раз, самого по себе. Потом он понял, что портрет принес мастер Имво, и это портрет вовсе не того, про кого они думают. И даже не того, про кого он сам подумал при первом на него взгляде. Это его собственный портрет.

  - Почему. Это. У тебя.

  Снисходительно-оскорбительная усмешка госпожи Мирир, означающая: 'ну, я же говорила, что не все так просто с вашим и нашим, госпожа Гедора, наследником'. Мерзкое собственное ощущение, надо оправдываться, а ему стыдно за мать,что она подумала, будто он держит у себя портрет отца, бог знает, из каких побуждений. Может, запоздало сожалеет о том, что сделал, может, восхищается им, как политической или важной в семье фигурой... Хлесткая пощечина костлявой сильной ладонью. Удивленная мордочка Мыши, наблюдающей за происходящим сквозь приотворенные двери. У Мыши медленно открывается рот, чтобы набрать во впалую грудь побольше воздуха. Мышь сейчас выступит. Мышь не сможет не выступить, когда наших бьют. Собственный разворот на каблуках.

  Сбежал. Оправдываться и объясняться не в чем и незачем. Если о нем так думают, что он здесь делает?.. В Столицу, значит, в Столицу. Такому, как он, нет места дома. Никогда больше в Арденне не будет ни государя, ни недогосударя, ни четвертьгосударя, ни одной его сотой. Он уедет и не вернется. Если принимать арданское наследство, значит, дать повод думать, будто отца он убил, чтобы занять трон. А это еще хуже, чем тайно восхищаться Черным Адмиралом, держа среди бумаг его портрет.

  За спиной воинственно запищала Мышь, похоже, отважно напавшая на самогО страшного доктора Наджеда. Что именно она пищит во имя справедливости, Илану было все равно. Если он избавится от подозрений в чем-то одном, тут же найдется, в чем еще его заподозрить. Если не найдется, от собственных мыслей, поступков и снов он не отмоется никогда, а каждый кирпич в стенах Дворца-На-Холме услужливо напомнит, кто такой Илан, кем был, кем стал и что сделал, если за заботами действительное положение вещей завертится и забудется.

  Коротко отвоевавшись, и, кажется, не получив ни одного слова поперек, Мышь бросилась следом, в какую-то темную комнату с закрытыми ставнями, сквозь мелкие дырочки между которыми пол обрызган солнечным светом, там по углам свалены остатки разобранной мебели, пыльное дворцовое тряпье и древние диванные подушки. На эту рухлядь они почти свалились, по-сиротски обнявшись и подняв тучу пыли. В пыльном облаке государь Шаджаракта умер, и дело его было закрыто. Илан сжал голову руками и заткнул уши, в которых грохотала кровь, а Мышь обхватила Илана. Ее маленьких лапок не хватало, чтобы обнять его целиком, и она жалась и дохватывала, но у нее не получалось прикрыть его собой даже наполовину. Еще какие-то шаги. Не мать. Неподарок. Был в лаборатории, наверное, все видел и слышал. Сел рядом, несколько тактов сердца не шевелился, потом потянул Илана за запястье и вложил ему в руку свой пузырек с успокоительным, сказал:

  - Пейте. Помогает.