* * *

Но едва Илан оказался в коридоре с твердым намерением начать принимать хоть какие-нибудь решения, к нему в ноги бросились две женщины и стали прикладывать к его рукам и подолу рубахи бумажки с молитвами. Он сначала ничего не понял, потом испугался, потом удивился, потом он поднимал их с колен. По коридору уже бежал дежурный фельдшер и две санитарки, Илан накричал на них, кто, мол, пустил, что за безобразие, потом пытался объяснить, что он врач, обычный врач, лечит, как все врачи, лекарством и скальпелем, а не молитвой и заговоренными бумажками, и приложиться к его руке вовсе не равно исцелению... Поняли женщины что-либо из его слов или не поняли, осталось неясно. Кажется, не поняли, да и не очень слушали. Их увели. Он привалился спиной к стене. Унял неприятную, почти брезгливую дрожь. Думал о том, что не только в профессии доктора, но и в занятиях государя есть что-то такое, что нельзя профанировать. И ниже чего нельзя опускаться. Если начнут так ходить и падать под ноги, придется придумывать контроль на входе в госпиталь, ограничивать доступ в отделение, прятаться и находить пути незаметного отхода самому. Не хочется. Плохо это. И вранье плохо, и своя собственная правда при глухоте к встречным объяснениям тоже плохо. А правда у каждого ожидаемо своя. Но есть нюанс. Своя правда есть и у недогосударя Шаджаракты. Это доктор Илан всех понимает, прощает и забывает с миром. Государь обязан делить свой зуд деятельности на собственные интересы и чьи-то еще. На свою правду и чужую.

Ладно. Пусть недогосударь Шаджаракта в своей области почти ничего не умеет. Зато умеет доктор. Собрать анамнез. Исключить ненужные варианты, неважные детали, субъективные взгляды, заведомую ложь. Поставить диагноз. Доверять себе. Не вставать на чью-то точку зрения, даже если ее убедительно обоснуют. Никому не верить до конца. Никому не подчиняться. Никому не помогать вне собственных целей. У него одна сторона - арданская. Все, что для Ардана болезнь, следует лечить. Для этого не нужно делиться надвое, отдельно доктор, отдельно государь. Он должен сохранить Арденну. От Хофры и Ходжера вместе взятых, если придется. От всех людей с крыльями и без крыльев, которые вот-вот сцепятся здесь поблизости, в прибрежных водах.

Кто из трех сторон поддержит его? Да никто. Как ни поверни, Ардан заложник чужой клановой политики. Он удобная военная база на перекрестке торговых путей, из него можно контролировать и берег, и море, он стратегически важная территория. Сейчас он под влиянием Ходжера. Потенциал которого неизвестен. И который будет использовать Ардан просто потому, что глупо не использовать. А дальше как масть ляжет. И Ардану, и клану Других. Государь Шаджаракта в таком раскладе вообще никто. Мельче разменной монеты. Участь незавидная, выбор решений скудный, назначение - никакое. Сколько угодно можно говорить одиночкам 'я мигну - тебя казнят' или изображать гордого дурака, который не кланяется. Для Хофры, целиком или половинками, тем более, для Ходжера, его слова, его права, его семья не значат ничегошеньки. Зарвется - его просто уберут. Илан посмотрел уже, как это делается на Хофре. Никто не стесняется ни в выборе средств, ни в выборе фигур на роль жертвы. Мешаешь - в расход. Смерть твоя политически выгодна - в расход. На Ходжере что, какие-то лучшие идеалы и стандарты? В медицине, может быть. Но не в политике.

В общем, горе у тебя, государь Шаджаракта, а не наследство. С ним надо что-то делать, но что ни сделай, хорошего не получишь. Делать ты хочешь просто ради делания, чтоб не сгнило, и чтоб не сгнить вместе с ним. Поджечь его и сгореть к хвостам, зато ярко, вот для чего оно годится. Госпожа Гедора отличается от доктора Наджеда не просто так и не в силу психических отклонений. А потому, что тоже не знает, что с таким наследством делать. Черный Адмирал пытался. Не дали ему. Не только извне, но и изнутри. Те, кто понимал, к чему его задумки приведут. Вспышка, дым, искры, и нету. Недогосударь Шаджаракта, тебя ждет та же судьба. Либо раздваиваться, как мать. Либо погибнуть, как отец. Ты не сможешь быть третьей или четвертой стороной между серьезными силами, ты не сможешь сочетать в одной личности доктора и государя. Даже если сможешь, как ты будешь жить?..

'По совести...' - раздалось откуда-то со стороны сестринской и закрытых палат. До Илана не вдруг дошло,что это не его внутренний голос. Это интендант с помощником измеряют что-то в коридоре веревкой с узелками и 'по совести говоря, здесь нужно перекладывать нижние трубы и одну вон там' - так целиком звучат его слова. Просто сознание выделило ответ на внутренний вопрос. Поставь и себе диагноз, доктор Илан. Чем ты болен - Дворцом-На-Холме, врачебным долгом, совестью, или всем вместе? Какая твоя позиция, какое решение выведет тебя и тех, кто с тобой рядом, из опасного тупика?.. Ты не знаешь.

Вот, вроде... Не выходил из госпиталя даже. А оказался в такой гуще событий и завязан в такой узел вопросов, что хоть ножом их режь. Или скальпелем. Дурацкое место. Все время у кого-то что-то не так.

Кажется, у Илана было намерение выслушать другую сторону прежде, чем принимать какие-либо решения. Но сторон-то три. Гарантий, что каждая станет рассказывать правду, никаких. Хотя...

Есть одна гарантия. Желтый флакон. Доктор Илан больше не станет заказывать это лекарство в аптеке. И сам его делать не станет. Это именно то, до чего опускаться не стоит, если есть хоть малейшая альтернатива. Он даже Цереца подождет читать (ну, некогда же). Но оставшиеся два употребит с максимальной пользой не только для пациентов, но и для собственного душевного равновесия. И как врач, и как государь. Не зря же доктор Актар выстрадал эти флаконы, через что, не будем и вспоминать, а они ему даже не достались.

Стать ровно. Встряхнуться. Как пес после дождя... У Палача в гостях дочь. Поторопить с завершением визита, проверить время с окончания прошлой капельницы. Подвесить и приготовить новую. Пока не запускать. Рано. И самому нужна пауза проветрить голову и перевести дух. Все-таки, государем он быть не привык. И круг задач у него не определен. Есть примерно четверть стражи. Для начала пойти проведать подданных - уродов на крыше.

Которых там на одного больше. Неподарок перевесился через ограждение. Сердце у Илана провалилось так, будто он сам чуть не упал вниз. Но Неподарок не падает. Он зачерпывает горсть снега с каменного карниза, потому что на смотровой площадке все либо перетоптано гостями, либо истрачено на уродов, и сует ее себе за шиворот на спину. Чтобы не чесалось. И стоит, не шевелясь.

Илан подошел. Встал рядом, оперся на парапет. Было темно и холодно, и луна еще не взошла. Неподарок чуть пригнулся, отступил в сторону. Рефлекторная реакция раба перед хозяином. Согнуться, съежиться, стать мельче, незаметнее. Не стоять на линии возможного удара.

- Я не твой хозяин, - напомнил Илан. - От меня можно не шарахаться.

- Нельзя, - в Неподарке тоже два человека: боязливый раб и тот, кто говорит дерзкие слова.

- Можно.

- Вы даже лечите через насилие. Приказываете. Разденься, ляг, встань, повернись... Берете руками так, что хочется вырваться и убежать. С вами людям больно и страшно.

- Было бы тебе со мной больно и страшно, ты бы описался, когда я тебя лечил, - сказал Илан. - А ты ничего. Стерпел, выжил. Даже вот глупости сейчас говоришь.

- Это не глупости. Это - честно.

- Про третьего хозяина ты мне тоже честно рассказал? Просто так, от душевной простоты и чтоб я на всякий случай знал, сколько на тебя налипло всяких мерзостей и грязи прежде, чем ты оказался в Арденне? Ты не похож на простака. Мог бы и промолчать. Зачем выкладывал?.. Давай, сознайся. Ты сам сейчас замахнулся на честность.

Неподарок молчал.

- Очень нужно было остаться в Арденне, правда? - продолжил за него Илан. - Сменить хозяина для тебя ерунда, но ты удачно попал, и необходимо было держаться за место и положение. Поэтому предложил сразу самое дорогое, что у тебя есть. Вообще всё выложил, что умеешь, не одно пригодится, так другое.

- Зачем вы так говорите... - Неподарок наклонил голову. - Не я выбираю, что меня заставят делать. Вы не понимаете. Совсем не понимаете. Я пытаюсь выжить... как могу.

- Можешь ты неплохо. Ты опять выжил, тебе удалось. Что дальше? Прыгнуть с крыши? Что ты туда смотришь? Поломаешься, соберу тебя обратно, но будет больно и страшно. Да и не хочешь ты этого. Ты хочешь выжить. Все хотят выжить.

- Можно я спущусь обратно в палату?

- Зачем? Кому ты там помогал так, что за тебя мне прислали благодарность?

- Девушка... очень несчастная. Ее тоже никто не понимает и заставляют делать то, чего она не хочет. Ей после вашего лечения было очень плохо. Я ей нужен.

- Нашел родственную душу, - кивнул Илан. - А в лаборатории есть работа и горячий чай. Иди, хотя бы чаю попей, хватит мерзнуть. Никто не любит, когда его лечат насильно, но все любят постоять без плаща на снегу, пострадать и пожалеть себя и тех, кто будто бы еще несчастнее. Наркоз отходил у твоей девушки. Лекарственный сон, при котором она не чувствовала боли, пока я спасал ее жизнь. Не бойся, она тоже выжила. Пусть и через насилие с моей стороны. А без этого бы умерла. Я иногда задаюсь вопросом: как вообще можно делать то, что вы с собой делаете? Вены режете, ложки глотаете, с крыши прыгаете... Я же не знаю. Вас ко мне уже готовеньких приносят. С сожалением о сделанным, со страхом умереть, с просьбами помочь. Я, по-твоему, должен на это просто смотреть? Я не способен радоваться чужому несчастью. Я пытаюсь сделать, чтобы вы выжили. Пусть насилием. Как могу.

- Можно мне идти? - упрямо нагнул шею Неподарок.

Илан махнул рукой: ничего ты не понял, делай, что хочешь. Никто никого не понимает, у каждого своя правда, свою не донести до них даже насилием. Постоял на холоде, пока внизу не хлопнула сначала одна дверь, потом другая. Нужно возвращаться.

В лаборатории у Мыши были гости - половина мужской спальни для персонала и почти вся женская. Разумеется, из тех, кто сейчас не на работе. Хотя... за это Илан бы не поручился. Дезинфекция точно гуляла в полном составе. Трех четвертей торта уже не существовало. Оставшуюся четверть бойко делили на части.

В общей шумной компании сидит на кушетке господин Адар, прихлебывает из лабораторной чашки крепкий чай и недоверчиво смотрит на кусок торта, завернутый в обрывок писчей бумаги, которым одарила его Мышь, видимо, в знак примирения. Ни Намура, ни мышиного друга-волшебника, ни инспекторов из префектуры нет, не было и не спрашивали. Впрочем, были бы, Адар бы тут, скорее всего, не сидел. Мышь подпрыгнула, увидев Илана, пискнула:

- Я отнесла вашу тарелку в лабораторию! - и прикрыла юбкой ненадежно спрятанную за ножку стола винную бутылку из тех, что днем выставлены были на приеме для благотворителей.

Илан сдержанно сказал: 'Спасибо', - сделал вид, что бутылку не заметил, и поманил с собой Адара. Даже закрывшись в лаборатории вести разговор здесь невозможно. В любой момент кто-нибудь придет. Лучше спуститься в отделение. С некоторых пор кабинет и лаборатория перестали быть норой и стали открытой приемной.

Торт господин Адар есть не стал, оставил, допил чай и молча последовал за Иланом. Ходил он довольно бодро для своего состояния. Кровопотеря при кашле пока была небольшая, а про боли сам говорил: 'Пока работаю - не чувствую, как лягу и решу отдохнуть, так становится плохо'. Внизу, в процедурной он раскинул на канцелярском столе пасьянс из нескольких обрезанных, чтобы помещались в кармане, листков бумаги. Три адреса трех контор. В разных домах, но все на Судной.

- Я должен знать, доктор, - сказал Адар, - твой интерес частный или простирается несколько дальше?

- Сугубо частный, - соврал Илан. - Дело в том, что мне привели и... не могу сказать, что подарили, но оставили раба со скверной репутацией и бунтарским характером. У раба этого были родственники на Арданском берегу. Выяснилось, что кое-кто из них умер, и я рад был бы сбыть его в свободную жизнь, если ему причитается достаточное наследство. Он занимался розыском родных, родные занимались розыском его, и все через Судную площадь. Но встретиться им так и не довелось. Меня обязанность контроля над человеком, который с трудом способен повиноваться, тяготит.

- Его проще продать, - пожал плечами Адар. - Пусть другие мучаются.

- Он мне не принадлежит, я не могу его ни продать, ни освободить, как своего, его хозяин пропал без вести в море.

- ...на 'Итис', - закончил за Илана фразу Адар и посмотрел испытующе.

Илан пожал плечами.

- Послушай, доктор... - Адар наклонил голову и стал перекладывать свои бумажки, хотя от их порядка на столе ничего не менялось. - Все, что связано с 'Итис', связано с опасностью. Даже со смертью. Не ищи причастных. Этим делом отказалась заниматься префектура, такие люди в нем завязаны.

Илан снова пожал плечами.

- Я понимаю, что ты и сам птица не низкого полета в нашем городе, - продолжил Адар. - Но я для тебя сделал все, что мог. Денег на это ушло немного, оставшиеся возвращаю.

Мешочек с деньгами лег поверх бумажек. Отсутствовало в нем от силы три-четыре дяна.

- Я поплатился жизнью племянника за то, что хотел ему помочь в этом деле, - после некоторого молчания медленно проговорил Адар. - Ты знаешь, как все было.

- Я знаю, как, дядя Адар. Я не знаю, почему.

- Выброси из головы свое 'почему'. Пусть им занимаются те, кому нечего терять. Пришельцы из Таргена, не вросшие корнями в нашу жизнь. А у меня есть еще сын, дочь и внуки.

- Когда чего-то боится префектура, я понимаю, - сказал Илан. - Она боится уронить свой вес в обществе. Она боится делить дела с другим имперским ведомством, с которым ей не нужен конфликт приоритетов, иначе она потеряет репутацию. У госпожи Мирир завышенное самомнение. Поэтому ей проще сделать вид, что такого дела нет, а Тайная Стража на то и тайная, чтобы действовать тайком. Но, если боишься даже ты, дядя Адар, то я недоумеваю, что это может быть за дело.

- Не наше с тобой, - покачал головой Адар.

- Ты простишь смерть Номо?

Адар вздохнул:

- Я сам одной ногой в могиле. Встречусь с ним, там и поговорим. Быть может, я не прав, но священники единобожцев велят нам прощать.

- Зачем ты взял на себя преступление, которого не совершал? Сказал, будто отрубил руку доктору Эште?

- Затем, что у меня есть еще сын, дочь и внуки. Затем, что я одной ногой в могиле. Так всем будет спокойнее, поверь. Если у тебя тоже начнутся трудности, вали все на меня. Моя репутация и вес в обществе мне не дороги так, как нашей префектуре.

Адар встал, чтобы идти. Отказался от предложения остаться на ночь или хотя бы сходить поужинать, пока не закрылась на ночь кухня. Черт с тобой ногу сломит, дядя Адар. Когда ты стал смиренным и всепрощающим? Когда начал защищать других в ущерб собственной репутации? Неужели когда Илан сказал, что смертельная болезнь, не убивающая сразу, дает возможность навести порядок в делах и примириться со всеми, с кем отношения были нарушены? А ведь Илан и тогда соврал Адару, чтобы утешить, унять беспокойство. Умереть тот может в любой момент, не обязательно от основного заболевания, долго и мучительно. При любой серьезной хрони возможна тромбоэмболия в ствол, мгновенная смерть, и никаких отложенных на завтра дел. На Адара и правда удобно валить все непроверенное, непонятное, опасное для репутации тех, кто своей репутацией дорожит. Госпожа Мирир, например. Если тот высокий военный, про которого говорил Эшта, был Аюром, сыном Адара, то и тёте Мире он точно такой же сын. Окажись он замешан в неблаговидном поступке, Адару-то все равно, зато по репутации тети Миры это нанесет удар. А она так непросто взбиралась наверх...