* * *
Илан забрал Мышь с дежурства по дезинфекции. Она возила там шваброй по полу, размазывая дезраствор и разгоняя его по углам, пока Илан переодевался. Карман на фартуке у Мыши топырился, глаза сияли, в кармане лежало что-то необычное. Мышь показала: механическая певчая птичка на подвижных лапках, которые могут обхватывать подставленный палец, и птичка держится, не падает. Подарок из хофрского посольства, от дочери Палача. То ли в благодарность за отличную драку, то ли в извинение за нее. Или просто подружиться по общности интересов, сформировать боевое братство хулиганок. При птичке корявая записочка на хофрском - придет вечером навестить отца.
- Пойдем, - сказал Илан. - Поможешь мне с больным и помоешь потом полы в платных палатах. Запоминай, что сейчас нужно будет взять с собой...
Сунул Мыши дян в кармашек к птичке. Раз так денег не берет, придется ей придумывать дела. Мышь зыркнула подозрительно, но приняла монету. Других помощников сейчас нет. Перед приемом лишних попросили уйти по домам или в спальни, кого-то пригласили к столу, остальные заняты по палатам.
А вот и повар, названный Палачом. Или назначенный палачом. Почему? Курице голову срубил, свинью зарезал или человека? Лучше не спрашивать, чтоб не узнать случайно какой-нибудь очередной правды, которая снова все перекосит. Стало Илану легче от того, что Палач всего лишь повар? Стало. Значит, лечим молча. Душевное равновесие и спокойствие... Нужно спасать хофрское посольство, плохо им без повара, наверное. Голодно.
То есть, это Илан так решил. Палач решил иначе.
- Пусть тот священник больше не приходит!.. - сиплым шепотом проговорил он, ухватив Илана за руку, когда тот уже обколол жидкой гиффой контрапертуры и ждал, пока гиффа подействует, чтобы их зашить.
- Который из двоих? - решил уточнить Илан. Наверно, зря. Не нужно в таких случаях разговаривать. Мешает.
- Оба... Мне было страшно, стало страшно еще больше.
- Ничего не бойся, - сказал Илан. - Все будет хорошо, нужно только чуть-чуть потерпеть... Мышь, влей в ложку пять капель, разведи водой, дай выпить дядечке, ему будет поспокойнее.
Но Палача уже понесло. Еле внятная вначале речь стала громче и увереннее. Палач хотел, чтобы его выслушали.
- Они неверно говорят, они неверно меня поняли, - стонал он, уворачиваясь от ложки с лекарством и снова цепляя Илана за одежду. - Страх лишает не силы, страх лишает правды... Только смелый может быть открыто правдив, а правда - это жизнь... Я не могу служить тому, кому не верю, тому, во что не верю!.. Умереть не боюсь, предать себя боюсь... Я предавал себя, что мне теперь делать?.. Я не могу с этим бороться, мне нужна помощь...
Мышь расплескала первую порцию лекарства и теперь, сопя, считала новые пять капель. Илан пригляделся к Палачу, потрогал ему лоб. Бред или не бред? Лихорадки нет, лапаротомная рана сухая, сердце хорошо себя ведет. Вот здесь и здесь болит, но после операции не может не болеть. Опять лекарство доктора Арайны? Оно, как сказочное зелье правды, выводит на чистую воду всех, кто притворялся не собой. Или же превращает человека в полную противоположность. Строгого и высокомерного Актара сделало плаксивым и чувствительным, эгоистичного и самовлюбленного Эшту чуть не заставило совершить самоубийство, а жестокого и беспринципного повара из посольства превратило в правдоискателя и палача самому себе.
- Лежать спокойно, вот что делать, - вздохнул Илан. - Я думаю, дергаться тебе, родной, в любом случае ни к чему, поэтому давай осторожно, у меня в руках иголка.
- Боялся умереть, теперь боюсь жить, - не слушая Илана, твердил Палач. - Неправильные поступки, неверные решения, мои грехи, хочется сбросить их с себя, но они мои, они приросли... С этим умирать страшно, и жить страшно. А ты притащил меня обратно, заставил... Ты даже не спросил, кто я...
Мышь, звякнув Палачу ложкой по зубам, все же исхитрилась выбрать паузу в словах и влить в него лекарство.
- Вечером, - сказал Илан, - придет твоя дочь посмотреть, как ты. Хочешь огорчить ее? Когда я вижу, что плохо, тащу обратно, не спрашивая. Может, не для тебя, для нее. Спросить, кто ты? Ты так говоришь, будто кто-то из нас понимает, кто он. Зачем он должен жить. Сначала сам это пойми и стань собой, лет через сто расскажешь...
Мышь зажгла и поставила лампу, и Палач примолк. Может, вынутый из лотка хирургический инструмент выглядел неприятно, может, свет в лицо мешал, а, может, Илану удалось сказать что-то такое, на что Палач не нашел ответа. Жаль, много успокоительного сейчас нельзя. Пора запускать кишечник, а успокоительные и обезболивающие снижают перистальтику. Мышь, вскрывай укладку, дай перчатки и придержи больного за руки, чтоб не хватался...
Готово. Дренажи сброшены в тазик, дыры зашиты. Пациент то откроет глаза и посмотрит, то снова закроет. Энленский розовый на кожу. Пластырь лепить не будем, и отдирать на перевязках больно, и пусть швы побудут на виду. Попить дать?.. Хорошо, молодец. Умничка, не подавись. Мышь показывает Палачу птичку. Сознание у того плывет от капель, но он вдруг улыбается. Теперь Мыши - собрать инструмент, себе на руки масло и, там, где нет швов, хоть и трудно выбрать такие места, массировать живот. Никто не будет этим заниматься, чужой человек Палач, кому он нужен. Будут просто ждать, что стома заработает сама собой. Когда и если. Разве что Арирану есть дело, так он не умеет, и, наверное, не будет. Разные сословные и иерархические ступени, у Обморока не тот статус. Он знать из знати и избранный из избранных, он даже не знает, почему Палач - Палач. Такие мелочи жизни вне его интересов. Впрочем, бедняга и Рыжему-то боялся до живота дотронуться, судно подложить, и до сих пор манипуляции по гигиене сопровождает покраснением ушей. Смешные избранные люди, как будто родились не от человека, а в стеклянной мутной колбе...
Легкий шорох у входа в палату, вот и Обморок собственной персоной. Инспектор Джата говорил: вспомнишь дурака - он появится. Рыжего бросил с девушкой, сам слоняется по госпиталю. Может, ревнует, может, наоборот, полностью уверен в надежности ухода и благополучном исходе после ранения. При девушке-то. Если же ищет случайной встречи с киром Хагиннором, то место выбрал неверно. На испачканные салфетки, тазик с трубками, лотки с инструментом и хвостики ниток, торчащие из человеческого тела смотрит чуть обеспокоенно и морщится, но к стеночке, чтобы по ней сползти, уже не отступает. Начинает привыкать. Илану тоже особо оглядываться некогда, так что каждый тут сам за себя.
- Если что-то нужно, я слушаю, - не отвлекаясь от дела, сказал Илан.
- Мы приняли решение, - с готовностью откликнулся Обморок. - Мы хотим поговорить.
Илан кивнул.
- Кир Хагиннор сейчас в госпитале. Лови его по коридорам. Я, извини, но помогать не буду, у меня работа.
- Мар сказал, можно говорить с тобой, кир Хагиннор не обязателен...
Илан чуть задержал руку. Собрал салфеткой масло, чтобы не подтекало к швам, продолжил массировать.
- Ну, ты забросил, - сказал он после паузы. - Что знает кир Хагиннор, и что знаю я... Я сам к нему все время обращаюсь за разъяснениями.
- Мы здесь не просто так.
- Да я уж понял.
- Мы с Марааром не относимся к торговому посольству.
Не то, чтоб новость. Илан знает, что эти двое не интересуются ни торговлей, ни финансами, и деньги им, что рыбе зонтик. Обморок замолчал.
- Мне сейчас сказать: 'так-так, поподробнее'? - спросил Илан. - Вы двое не торговое представительство. Политическое? Опять нет? А какое?
- Никакое. Мы следим за мировым равновесием.
Ариран ждал реакции на свои слова. Вероятно, считал, что произнес что-то значительное. Илан не знал, как ответить. 'Хреново следите' не подошло бы. А лучшую оценку он затруднялся дать. Разговор так и шел через паузы.
- Надо же, - вздохнул Илан. - Жаль, это ничего не объясняет. Если ты, солнце, думаешь, я понял, о чем речь, то я не понял. Может, все же попробовать к киру Хагиннору?
Но по виду Обморока было ясно, что за кира Хагиннора он в самом деле получит в лоб, а поговорить с кем-то посторонним нужно. Вовлечь в свои дела или перегрузить их с собственной шеи на чью-нибудь чужую.
- Ладно-ладно, - остановил его возможный ответ Илан. - Послушай, Ариран... - чуть не сказал 'Обморок', но вовремя заменил обращение на имя. - Если вы с Марааром за равновесие, то я за правду. Мне постоянно врут. Я спрашиваю, одно, мне говорят про другое, я спрашиваю, что болит, мне отвечают 'всё' или, еще хуже, 'ничего', я спрашиваю, что случилось, мне говорят, это стена напилась и ударила по голове. Я делаю вид, что верю, складываю одно вранье с другим и все же получаю нужную мне правду, но мне так неудобно жить. А знаешь что будет, если врач во время лечения начнет в рассказанное верить? Вы все останетесь калеками или умрете. За вас же боюсь, для вас стараюсь. Вот ты - ты совсем не знаешь, кто бросил в Мараара ножичек, и, главное, почему? Прямо ни капли не догадываешься, старательно делаешь невинное и честное лицо?
Обморок немедленно сделал невинное и честное лицо, но предательски покраснел ушами. Илан продолжил:
- И с точно таким же лицом ты стоишь, когда мне в уши льют про то, что вот этого господина, - он кивнул на Палача, - доставили с корабля, где он будто бы офицер и там был несчастный случай? Потом сам проговариваешься, что он в посольстве повар и ты знаешь его имя... Мне все равно, кто, кого, чем и за что. Я полечу любого, без рассуждений. Но вы не создавайте мне условия, в которых вопросы у меня возникают сами собой, причем, такие, что без кира Хагиннора в них не разобраться. Погружаться вместе с вами в ваши дипломатические или денежные дела у меня нет желания. Лезть в это значит делить ответственность - за ваше вранье, в том числе. За то, что корабль ваш шел не с севера на юг, а строго наоборот, что раненый у вас с берега и из вашего посольства, а доктор Зарен, наоборот, с корабля и оперировал не он, что заняты вы вовсе не торговыми делами... Не делай вот такие глаза, мне все равно, кто он, кто вы, зачем и почему. Мне не все равно, что мне врут. Поэтому сто раз подумай сейчас прежде, чем начать со мной очередной разговор. Либо вы говорите мне правду. Либо вы не говорите со мной вообще. Ни о чем, кроме лечения. Мне, лично мне, ничего от вас не нужно, ни оправданий, ни объяснений, ни обещаний, ни политики, ни денег. Держи салфетку...
С ушей краска стала переходить посланнику Арирану на щеки и на лоб. Но он подошел ближе и салфетку взял. Дрогнувшей рукой.
- Да, я хозяин берега, - продолжал Илан. - Да, я, наверное, могу помочь. Меня выслушает кир Хагиннор и ответит на заданные мной вопросы. Думаю, что правду. Думаю, почти на любые. Но то, что вы пытаетесь меня водить за шиворот и вслепую использовать в своем хороводе, меня раздражает и печалит. Я немало для вас сделал, я стараюсь относиться с пониманием и снисхождением. Не хочу ни на кого злиться из-за вранья. Могу стерпеть ложь и даже понять, что ей есть объяснение, и всем так будет лучше... Но делать вид, что всем вам верю, я могу однажды перестать. Я устаю, не всегда есть силы притворяться. Поэтому либо попробуй простыми словами объяснить, что происходит, и я, может быть, пойму, снизойду и войду в положение. Либо пошел вон и не мешай работать.
Посланника Арирана едва заметно трясло. Честное и невинное выражение текло с него, как плавящийся воск. Под маской были возмущение и уязвленная гордость. Что Обморок сейчас сдерживает в себе, Илану было все равно. Если помощь правда нужна, Обморок стерпит. И останется. Если не очень-то и хотелось - дверь у него за спиной. И это доктор Илан еще молчит про похищенных ученых и нанятых для похищения пиратов, про переписку рыжими голубями с Ишулланом, про ящики из порта и водолазный колокол, и про то, что покрывать враньем свои ошибки - свидетельство глубокого кризиса и наличия неразрешимых внутренних противоречий.
Палач приоткрыл глаза и смотрел на Илана удивленно. Чтобы так говорили с избранными, он, видимо, никогда еще не видал и не слыхал.
- Мой отец, - заявил, справившись с эмоциями в голосе, посланник Ариран, - вождь и великий человек. Меня нельзя выгнать вон, если я не уйду сам.
- Я хозяин арданского берега, - напомнил Илан. - Я мигну - тебя казнят.
- И тем начнешь войну!
- Как интересно, мой хороший. Война и без тебя того гляди начнется. Не на Хофре потеряют терпение, так на Ходжере. Провокаций с обеих сторон было достаточно. А твой отец - он за войну или против нее?
- Он единственный из нашего клана, кто по-настоящему против! Он государственный человек и видит дальше многих из вас!
'Не единственный', - прошептал Палач, но Ариран его, наверное, не слышал. Из кого 'из вас' Илан уточнять не стал.
- А ты не думал, что кинуть ножичек в твоего наставника и означало начать войну?
- Бессмысленно, - скривился Обморок. - Клан Серых не поддержит внешний конфликт. Они с Ходжером друзья.
- Убить его - убить тебя. Убить тебя - начать войну. Кинуть нож сразу в тебя - пойти против клана. Ты же знаешь, что виноваты ваши же. Хотели свалить на ходжерцев? Не смогли замахнуться на тебя? Или не посмели? Ну?.. Ты тупой или опять прикидываешься? Думай!
Обморок бросил на пол салфетку. Да-да, дружок, выйди из себя. Наступи на нее и растопчи. Накажи всех.
- Подними, - спокойно сказал Илан. - Положи в таз к использованным и приготовь чистую.
Брошенную салфетку посланник Ариран поднял и с брезгливым видом перекинул к трубкам в таз. Но свежую брать не стал, выскочил из палаты, не потрудившись даже прикрыть за собой дверь. Причиной, впрочем, могли быть не слова Илана, а то, что он как раз в этот момент приставил лоток Палачу к боку, массаж дал результаты, по стоме пошло содержимое.
- Обиделся, - шепнул Палач и, чуть подняв голову, скосил глаза на свой живот. - Ох...
- Нечего обижаться, не оценю, у меня не тот характер, - отвечал Илан, придерживая влажной салфеткой брюшную стенку и обтирая Палачу живот и бок. - Вот. Все в порядке. Не охай, это не страшно. Я уберу кишку через три месяца, сошью внутри, кишечная проходимость восстановится, и организм будет очищаться естественным путем. Не бойся себя в этом месте. Тут можно трогать, можно мыть. Дам мазь, чтобы вокруг не сохло от мыла, дам мешки для сбора и пластырь их прикрепить. Привыкнешь, научишься, ничего смертельно ужасного... Принести зеркало - рассмотреть?
Палач помотал головой и откинулся на подушку.
- Если... через три месяца меня не будет в Арденне?.. - спросил он.
- До года можно делать реконструкцию с хорошим прогнозом на восстановление.
- А если...
- Если за год не получится? Может, кто-нибудь возьмется на Хофре. Или она останется такой навсегда. Будет работать, как сейчас. При правильном уходе это только дело привычки. На длительность жизни не влияет. На качество... тут ничем не смогу помочь. Сейчас все идет, как должно, и я за тебя спокоен. Лежи, выздоравливай. Мышь принесет протертый суп.
Мышь в это время, аристократически сморщив нос и откинув голову, отправилась выносить лоток.
- Хорошая у тебя девочка, доктор, - вздохнул ей вслед Палач.
- Не все с этим согласны. Но я тоже считаю, что хорошая.
Илан подвинул стойку капельницы и подвесил на крючок новый желтый флакон.
- Муторно от этого лекарства, - пожаловался Палач. - Кошмары, стоит глаза закрыть...
- Зато не больно и раны не воспалены. - Илан подсоединил систему к вене, убавил скорость подачи, пусть капает медленнее. - Придется потерпеть.
- Что будешь делать, если наши с вашими вконец рассорятся? - спросил вдруг Палач.
- Пойду полевым хирургом в военный госпиталь. Или на корабль, - пожал плечами Илан. - На корабль бы не хотелось. В шторм от меня мало проку, укачивает. Но придется, так придется.
Да, я не моряк, тут я не в отца, - это про себя.
Палач вдруг свободной рукой поймал Илана за запястье:
- Такая наша жизнь. Нам приказывают, мы выполняем. Не держи зла при любом исходе. Самому бывает тошно, но придется воевать - значит, придется.
Илан похлопал его по тыльной стороне ладони и пошел звать фельдшера на присмотр и дальнейший уход, пока Палач не освоился со своими новыми физиологическими особенностями.
Обморок сидел невдалеке, на лавке возле предоперационной. Точно, как в ночь, когда оперировали Рыжего. Локти на коленях, побелевшие пальцы сжимают виски, волосы всклокочены. Мучается Обморок, плохо ему. Тошнит или опять очнулся на полу? Головой не ударился? Что опять случилось? Обморок отмахнулся от пальцев на пульсе - он не слабак, он сын своего отца, в конце концов! Он справится. Воды попить? Не надо, и без воды того гляди вырвет. На что реакция? На весь весь ваш госпиталь - его непрекращающийся страх и повсеместный ужас. Куда ни сунься, или увидишь жуть, или унюхаешь, или кто-то что-то безумное скажет... Как можно быть хозяином берега и делать такую страшную работу? Как вообще можно выдерживать все это, как согласиться делать эти ужасные вещи с людьми? Сам Обморок под страхом смертной казни не полез бы к человеку копаться в кишках или иголки в тело втыкать, нет, никогда, и ничего не говорите про долг, пользу и необходимость. Он наелся и необходимостью, и долгом! Да, он теперь понимает отца, почему тот против войны. Обморок тоже против всего, чего успел насмотреться в госпитале. Никогда с ним такого не было, чтобы он сознание терял. Здесь началось. Как только можно будет бросить все и убежать отсюда, он побежит впереди всех, хоть он и не слабак...
- Помолчи-ка, не мешай, - сказал Илан, силой отнял Обмороку прижатый к боку локоть, разогнул руку и больше сотой сидел и слушал пульс, сначала на одной руке, потом на двух одновременно. Прощупал шею и затылок, подсунул ладонь под рубаху на сердце.
Обморок сначала и тут был против, потом смирился и стал нехотя отвечать на вопросы: не болел ли недавно с жаром и лихорадкой, не принимал ли дахскую горечь от малярии, какие-то другие лекарства, особенно, сердечные, нет ли металлического привкуса во рту, озноба, болей в желудке, часто ли кружится голова и действительно ли никогда не падал в обмороки, или про то, что началось все только в госпитале, была бравада. На это Обморок сначала раздраженно пожимал плечами, потом подробность расспросов и пристальное внимание начали его пугать. Не мог толком вспомнить ничего полезного. Разве что в ночь, когда его, на виду у всех напоенного успокоительным из рук доктора, отвели в посольство, и он пожаловался там, что потерял сознание от вида развороченных ребер и вынутого из груди сердца, ему подсунули коробочку с мятными конфетками от волнений и бессонницы. Он ел их иногда. Потому что здесь все ему дико. Ну, да, тошнит в последние дни, если переволноваться, и в груди, где сердце, неприятные ощущения бывают, но не боль. А что с ним неправильно?
А то, что отдай-ка конфетки, сказал Илан. Пусть в аптеке изучат, из чего они сделаны. Мышьяк выявлять там натасканы, и не только мышьяк, но и все остальное, чем люди друг друга привыкли убирать с дороги. И пойдем в смотровую, надо как следует послушать сердце, пропальпировать внутренности, выяснить, нет ли на ногах отеков, не началось ли уже кишечное кровотечение и что с сосудам, и не бледнеть сейчас еще больше, и так бледный. Доктор-то тебя не обидит. А кто тебя хотел незаметно и ненавязчиво обидеть, постепенно подтравливая ядом - вспоминай. Можешь вслух не называть, для себя вспомни, учтешь на будущее. Ну, да, потом свалили бы на госпиталь. Быть может, даже на коварство ходжерцев. На доктора, который у ходжерцев учился. Практически ясно уже, что это. Традиции в этом деле у человечества не слишком широкие, фантазия тоже, обычно утыкается в первый же доступный вариант крысиного яда из лавки ста мелочей. На него больше всего и похоже. Нужно лишь убедиться и выяснить степень воздействия. Лекарства есть, не бойся, фатально далеко не зашло, все поправимо. Увы, не глотать. Пока каждые полторы стражи на уколы, но ничего, переживешь. Ты же воин. Сын своего отца. Жить-то хочется? Тогда вставай, пошли.
И больше не оставляй Рыжего одного. Даже наедине с девушкой. Зарену ты доверяешь? Лучше и с ним не оставляй, и сам не оставайся, ничего из его рук не бери. Сейчас позовем с собой дежурного врача на всякий случай, пусть и он свое мнение скажет. Но миокардит ты уже заработал, брадикардия откровенная, возможно, в кишечнике подтекает кровь, проще говоря, еще чуть-чуть, и ты стал бы падать сам по себе и где угодно, без помощи госпитальных кошмаров. Хорошо, что ты молодой, сильный, и конфетки свои от волнения ел редко. Что говорил тебе Рыжий? Конечно, он тебя предупреждал. Только у нас вы никому об этом не сказали. Умнички. Солнышки. Можно сказать, котятки даже. И врать не нужно, достаточно просто сидеть молча, скрывать свои тайны. Мать вашу, люди с крыльями, ведь плохо же, ненормально, неправильно, нужна помощь, почему вы сидите молча? Зачем терпеть, чего ждать?.. Нет, ходжерский Небесный Посланник это не доктор Илан. Не все так просто в жизни. Это кто-то другой, если у них действительно такой есть и вам не померещилось. Потом его поищешь. Снимай с себя все, лезь на смотровой стол. Ты молодец, ты не расстраиваешься, ты злишься, так и надо. Воин. Выживешь. Ну, где у нас доктор Гагал? У него две левые ноги, что он так долго сюда идет?..