* * *

- Сколько же тебе лет, сынок? Ведь это ты мне помереть не дал? - спросил Илана пожилой тарг во время перевязки. - Молодой совсем...

Илан пытался осторожно отделить присохшую салфетку, смачивая ее слабым раствором сулемы. День был не операционный, дежурство не его, но сегодня он торчал с утра пораньше в госпитале потому, что ночевал в лаборатории. Вернее, бдил Мышь. Взял на свою голову, это верно. Помимо того, что питалась в госпитальной столовой, Мышь к третьему дню работы сгрызла в кабинете все запасы сахара к чаю. Или отнесла часть своему однорукому другу, которого собирались выписывать, и отдала ему в дорогу, в чем небольшая разница. Наказывать голодного ребенка из трущоб из-за еды у Илана душа не повернулась, вместо этого он дал ей два лара и велел спуститься в город, купить новые башмаки. Она обернулась мигом. Купила. Красные. С тиснением и вырезным под кружево краем. Немного ношеные, поэтому уложилась в два лара. На сдачу принесла полтора медяка и честно пыталась их вернуть Илану, он не взял. Красовалась теперь в черной бесформенной робе, сером застиранном платке, повязанном на матросский манер, в белом не очень чистом фартуке, в сползающих непонятного цвета чулках и в вызывающе красных ботинках с лакированными каблучками. Ей самой очень нравилась обновка, это у Илана при взгляде на Мышь текла глазами кровь. Она-то чувствовала себя прекрасно и даже пыталась пару раз кокетничать с разными встречными подходящего возраста. Плакать или смеяться над этим, Илан уже не знал.

С задачами по лаборатории, с подай-принеси-отойди в операционной, с автоклавом, бинтами, мышами и чистотой на полу она, вроде бы, справлялась. Получше многих. Операционную укладку инструмента выучила слёту, стоило ей однажды взглянуть. Смела была настолько, что хоть ставь крючки держать, но Илан, конечно, не доверял пока. И перчаток не было ее размера, приходилось ей руки обматывать стерильными салфетками, превращая ладони в клешни, а так немного наработаешь. В остальном она вела себя - оторви и выбрось.

Стоило ей раз позволить заговорить вне устава или браниться, она уже считала себя вправе повторять без разрешения. Ругалась она похлеще, чем матросы в порту. Даже Илан с удивлением открыл для себя несколько новых, поразительно ёмких вариаций давно ему известного. Любое проявление доброго и терпеливого отношения сразу воспринимала, как послабление правил. Аккуратность к колбам и ретортам проявляла не постоянно, пришлось снова делать внушение - бережем их не потому, что они дорогие, пес с ними, с деньгами; если расколотить то и это, нового в Арденне достать негде. Сбегала она тоже с завидной регулярностью. Каждый раз ненадолго, но дважды в день точно. Может, и больше. Первая и единственная ее записка на серой упаковочной бумаге, которую нарезал для нее Илан, гласила: "Я ПОСАТЬ".

- У воспитанных людей это называется "в уборную", - объяснил Илан.

- Не знаю, как пишется, - нетерпеливо встряхнула фартуком она и умчалась на время, за которое не только поссать, теленка родить было можно. Хорошо, что к ночи, когда дела закончены. А если экстренный случай?..

Потом еще раз приходил доктор Гагал в обнимку с толстым анатомическим атласом. В отдачу долга помог наладить алхимическую печь, показал, как заставить ее не перегреваться сразу, мгновенно сжигая все дрова или уголь, отчего она раскалялась докрасна за восьмую часть стражи. Поддерживать нужную ровную температуру в течение длительного времени новая старая печь вполне была способна. У нее снизу оказалась целая система заслонок и поддувал, с которыми нужно было уметь управляться. С печью в лаборатории, несмотря на щели в ставнях и сквозняки, стало намного суше и теплее. Теперь дуло только по полу, хоть руки к столу примерзать перестали. А спина к деревянной лавке, на которой Илан иногда спал.

Попутно Гагал разъяснил Илану собственную жизнь. Илан его выслушал и почти понял. Гагал очень боялся боли. Чужой, своей, чужой из-за себя и просто той, которая при их работе присутствует вокруг постоянно. Его отец, известный в Арденне врач, наследник династии и ректор медицинской школы, выбора жизненного пути Гагалу не предоставил. Кто-то должен был со временем перенять отцовскую практику. Поэтому Гагалу пришлось идти к отцу в ученики и резать пациентов по-старинке, как принято в их семье испокон веков. То есть, в лучшем случае опоенных виноградной водкой или слегка уколотых пьяным грибом. Оперировал пять лет, но не привык. Поэтому часто у него все шло не так, как надо, и передом назад. При первом же знакомстве с полным обезболиванием, когда доктор Наджед как-то раз шил распоротый бок самого доктора Ифара, он решил, что отцовская практика, может, никуда и не денется, но традиционными арденнскими способами он ее перенимать не станет. Был драматически предан фамильным проклятиям и объявлен предателем рода славных арденнских живорезов, но все равно ушел. Через некоторое время был так же драматически прощен и позван обратно, но возвращаться пока не торопился. В атласе показал Илану, что хочет попробовать. Илан обещал подумать, как проверить и на ком. Лишний ниторас и хорошее знание анатомии у Илана были. Опыта того, что предложил Гагал, не было. По крайней мере, с ниторасом. На Ходжере проводниковую и местную анестезию осуществляли гиффой, а это делается чуть иначе. В Ардане гиффа не росла, зато в ниторасе не оказалось недостатка. Местная плантация в катакомбах исправно снабжала город сырьем, намного более удобным, чем северный пьяный гриб - условия были не вполне подходящие, в Ардане гриб слегка недозревал, поэтому как лекарство действовал мягче, дозировать его было проще и в целом пользоваться намного безопаснее.

Гагал сказал: на мне проверим, я для такого дела подставлю, что захочешь.

И не Илана была работа в перевязочной, но он намыкался той памятной ночью, вторично обрабатывая таргу рану, кое как прихваченную судовым хирургом еще на корабле. Двое из двадцати трех, кто был у Илана на столе в ту ночь, все же умерли. Из оперированных доктором Наджедом умерло пятеро. Этот мог быть для Илана третьим, но пока держался без ухудшений и без улучшений, несмотря на возраст. Без сильной лихорадки и в сознании, только слабый. Первые корабельные швы у него был сделаны не шовным материалом, а обычной грубой швейной ниткой, вряд ли обработанной, и ожидаемо прорезались, поползли. Вторые, наложенные Иланом в госпитале после иссечения, Илану не нравились. Илан боялся, что инфекция, что все опять разойдется от края до края и придется начинать с начала.

В общем, сегодня неудачней не было момента спрашивать Илана про возраст и то, как он докатился до беспокойной жизни в госпитале. Еще про мать с отцом его спросите, Илан пойдет и засунет голову в алхимическую печь.

- Не знаю, сколько, дядя, - он отмахнулся бы от неподходящей беседы, если б руки были свободны. - Не считал.

- Как так? - удивился тарг. - Как можно не знать свой возраст?

- Вот так. В жизни по-разному случается. Я не знаю, а кто знает, мне не говорит.

- И давно ты здесь?

- Как вернулся с Ходжера, так и здесь.

- Неразговорчивый, ясно. Извини уж... Я все равно поблагодарить тебя хочу. Кто знает, как дальше сложится... Мы думали, все, конец нам, толку, что корыто до порта дотянуло. А у вас здесь госпиталь... хороший. Это же мы на Ишуллане для вас, докторов, стеклянные трубки для впрыскиваний льем. Как они тебе в работе? Удобные?

Не рыбий пузырь и птичье перо, как сто лет назад, слегка пожал одним плечом Илан. Улыбнулся немного натянуто. Сказал:

- Иглы тупятся быстро. А так спасибо, конечно. Очень помогают...

- Иглы и поршни - это не к нам, это к соседям. Нам готовые привозят, мы их только под пресс собираем, из чего дают.

Илан поднял голову. До него, наконец, дошло сквозь все его мысли.

- Так ты, родной, с Ишуллана?

- Со Второго Стекольного на южном берегу. У нас на южной стороне тонкое производство: стеклодувы, хрусталь, оптика, химическая посуда... Я там семь лет уже, старшим мастером. Красивый остров. Зеленый, ухоженный. И деньги хорошие. Был когда-нибудь?

- Нет, не был. Что же ты забыл, на зиму глядя, в Арденне?

- Сказать не могу, бумага подписана.

Илан ждал чего-то похожего. Сделал вид, что удивился:

- Надо же. На острове Джел все знают про ишулланские секреты. Теперь их в небом забытую Арденну притащили.

- Если бы, - хмыкнул тарг. - Эти черти всех побрали вместе с секретами. Я остался, неживой почти, да два трупа. Остальных, кто с нами отбыл с Ишуллана, по списку разыскивали.

- Дядя, мне кажется, ты лишнее сейчас говоришь, - по совести приостановил его Илан, сознавая, что сам и спровоцировал мастера. - Вот придут из адмиралтейства, кто в Тайной Страже служит, им будешь подробности выкладывать. Мне - не надо. Для меня это лишнее.

Но мастера было уже не остановить:

- Не пираты это были, сынок. То есть, пираты, нанятые на черную работу. Если не задастся у тебя лечение, и помру я, передай мои слова. Какая-то крыса ишулланская нас продала. А кому - даже сказать боюсь. Может, я и не понял правильно... Не стану оценивать. Мы не в Арденну направлялись, нам дальше надо было.

Тут с цокотом новых каблучков прискакала Мышь, притащила бикс, еще теплый после автоклава, выпялилась на мастера косыми глазами, тот подмигнул ей и замолчал.

* * *

Ровно с полудня госпиталь захватили силы хаоса. Горевший корабль после всех своих злоключений сдал-таки груз карантину. Часть предназначалась госпиталю, а склад для сортировки и временного хранения в карантине не был зарезервирован и оплачен. В гору от грузового терминала поползли карантинные подводы. Разгружать, разбирать и проверять предстояло под открытым небом во внутреннем дворе, на месте безжалостно вырубленного царского сада. Друг за другом в ворота въезжали огромные деревянные ящики, едва помещавшиеся на телегах, потом другие ящики, поменьше, но очень тяжелые, обшитые свинцом и запаянные, с написанным красной краской предупреждением обращаться осторожно, тюки с книгами, обернутые в парусину и запечатанные сургучом - некоторые были в саже, пахли гарью и отсырели по низу и углам, бочонки с реактивами и лекарственным сырьем, долгожданный микроскоп для лаборатории, присутствующий в описи, но пока не найденный среди общей свалки...

Доктор Наджед оперировал ложный сустав. Илана, как второе после Наджеда официальное лицо госпиталя, оторвали от чахоточных, которыми никто кроме него не занимался, и заставили принимать имущество. Илан, плохо друживший с бухгалтерскими бумагами, пытался свалить обязанность на интенданта, интендант сопротивлялся руками и ногами, требовал под каждым листом из увесистой сопроводительной пачки проверку наличия, состояния, печать и подпись. Кроме того, нужно было заполнять документы для страховой конторы. В самых огромных плоских ящиках находилось оконное листовое стекло. По нескольку листов в каждом и из расчета на огромный дворец. Чтобы заполнить верно, следовало пересчитать все, доставленное целым и понять, сколько случилось потерянного и битого. Особенно битого в последний момент, при разгрузке подвод. Страховой чиновник ежился в куцем писарском кафтанчике и сердился на Илана, на грузчиков, снег и скользкую дорогу. Через половину стражи ревизии Илан продрог до костей, стучал зубами, вконец разругался с интендантом, бросил тому печать и сбежал. Даже на микроскоп ему уже было наплевать. Впрочем, стоило ему напоследок вспомнить вслух два новых, слышанных от Мыши выражения, как сами собой образовались во дворе дюжие санитары из корпуса для умалишенных, и сваленный в снег груз стал рассасываться по огромному Дворцу-На-Холме в разных направлениях.

Следом за гружеными подводами в госпиталь потянулись плотники. И почему-то начать надо было обязательно с хирургического крыла. В верхнем коридоре со всех окон снимали ставни, измеряли оконные проемы, что-то отдирали, что-то пилили, подгоняли и приколачивали, нанесли на ногах рыхлого утреннего снега, снег таял, кто-то упал из-за этого на металлической лестнице... Пока Илана не было, Мышь накипятила в лаборатории чаю и перепутала мышей. За чай удостоилась похвалы, за мышей получила нахлобучку и некоторое время, недовольно пыхтя, вылавливала помеченных синей краской среди тех, кто был помечен зеленой, и делила их по клеткам. Потом пришел со своими идеями Гагал.

- Невозможно заниматься делом, - сказал он. - Меня выгнали из смотровой и выстудили ее напрочь. У тебя тут потеплее. Давай попробуем пока, что обсуждали.

- Прямо сейчас?

- Приемный покой закрыли, смотровая разорена, по хирургии дежурный дежурит, в палатах спокойно, почему не сейчас?

Не сейчас было потому, что Илан не думал еще о предложении Гагала - ввести ниторас малой дозой возле нервных узлов, чтобы местно блокировать чувствительность по нерву.

- А если тебе весело станет на рабочем месте? - спросил он.

- А ты разбавь. Все равно для пробы большую дозу вводить, наверное, не стоит.

Илан усадил Гагала за письменный стол в лаборатории, достал стерильные иглы и пузырек с ниторасом. Согреть его в холодных ладонях не получилось, прижал к шее под ухом. Размышляя о чисто арданской безответственности поступка, набрал чуть меньше четверти обычной дозы.

Гагал сам обработал себе запястье и ладонь спиртом и протянул Илану левую руку.

- Сюда, - сказал он. - Терплю. Быстрее только давай... Делают такое на Ходжере?

- Что-то похожее делают. Только на Ходжере не пользуются ниторасом, я с ним никогда не пробовал, - объяснил Илан. - У тебя реакция на него какая? К дуракам сдавать не придется? Из окна не выпрыгнешь?

- Ты же доктор для дураков, - усмехнулся Гагал. - Разберешься как-нибудь. Жаль, если не я все это придумал, ну, да ладно. Лишь бы работать помогло.

Илан немного погнул его кисть за большой палец, чтобы точно определиться, куда колоть, перевернул ладонью кверху. Начал со срединного нерва, потом добавил ветви лучевого.

- Иглы у тебя тупые, - пожаловался Гагал, взял правой рукой свою левую кисть и стал ощупывать. - Пальцами двигать могу. Ты точно попал, куда был должен? Может, мало?

- Попал, - сказал Илан. - С тебя хватит. Подожди, наверное.

- Иголкой чувствительность проверь, - раздался от двери голос доктора Наджеда. - А ты, - обратился Наджед к Илану, - под язык ему спирта капни, а то он у тебя сейчас на стену полезет розовых бегемотиков ловить. Что за ересь вы затеяли, господа?

Это говорил человек, который дважды прививал себе проказу, чтобы изучать ее развитие. К счастью, доктор Наджед был настолько доктор, что проказа на нем оба раза жить отказалась. Иному трусу достаточно мимо прокаженного пройти, чтобы заразиться, а доктора Наджеда сама ленивая смерть в страхе обходила стороной.

Илан поднялся со словами:

- Балуемся пьяным грибом, доктор Наджед.

Гагал одновременно с ним произнес:

- Ставим эксперимент, доктор Наджед.

- Дайте пациентам денег, пусть соглашаются на ваши эксперименты, зачем друг друга калечить... Работает хотя бы?

Гагал смело взял из коробки снятую Иланом иглу и, слегка размахнувшись, всадил ее себе в середину ладони.

- Работает! - обрадовался он.

- Эй! Руки береги! - испугался Илан, налил в мерную ложку спирта, заставил Гагала проглотить и плеснул ему на окровавленную ладонь. Ущипнул за вторую руку - понять, не срубило ли доктора Гагала всего и целиком. Нет, не срубило. Чувствительность потеряла только кисть левой руки.

- Но-но! - обиделся Гагал, обжегшись спиртом. - Ты что сегодня злой такой!

Илан понял, что с ниторасом переборщил. Работать с ним можно, но дозы должны быть в разы меньше.

- Готов, - махнул рукой на Гагала доктор Наджед. - Растормозили экспериментатора - прячьте острые предметы. Пусть за ним последит кто-нибудь разумный, пока он себе из научного рвения под пьяным грибом пальцы не оттяпал. А вы, доктор Илан, пойдемте, вы напоили дежурного врача, у нас с вами серьезный разговор.

Илан запер коробку с иглами в шкаф. В разумные была выбрана Мышь ("чуть что - мухой лети за помощью"), потому что никого умнее рядом не случилось. Илан думал, серьезный разговор - значит, он сейчас получит трепку. Трепать его наверняка было, за что. Потому что всегда есть, за что. Гагал намекал, что дежурит, просто приемник закрыт из-за столярных работ.

Вместо трепки Илану вручили долгожданный микроскоп. В дощатом ящике, набитом стружкой и тончайшей полупрозрачной бумагой, ишулланский высоконаучный прибор лежал, разобранный на части. Винты, штыри с нарезкой, платформа, тубус, штатив, зеркала, сменные объективы и предметные столики, какие-то прижимные лапки и пружинки, запасные линзы, набор покровных стекол, пипетки, какие-то предметы, названия которых Илан не помнил или не знал, и даже стеклянные чашки для препаратов - все отдельно, каждое в своей обертке. Руководства по сборке НЕТ. При докторе Наджеде Илан сдержал в себе слова, которыми заразился от Мыши. Но про себя их высказал дважды и трижды, подумав в итоге, что неизвестно, кто из пары "доктор Илан плюс Мышь" кого перевоспитывает. Если ты не возвращаешься в Арденну, Арденна возвращается в тебя. Сама. Скучно и грустно жилось без нее? На, доктор, повеселись.

- Помочь не могу, - сочувственно кивнул доктор Наджед. - Могу только подкинуть работы... Когда к тебе придут мерить проемы и вставлять окна, отнесись, пожалуйста, с пониманием.

- Мы не могли пережить холода со ставнями? - поинтересовался Илан. - В самый холод ставни снимать - неприятно...

- Какой смысл сидеть в вечных сумерках, если за нас платят, - отвечал доктор Наджед. - Это же не за наш счет.

- Город раскошелился?

Наджед покачал головой:

- Выше. Деньги переведены через Адмиралтейство с Ходжера. Ты занимайся, я пойду. У меня там с вывихом сидят.

В коридоре колотили в дюжину молотков. В лаборатории, наоборот, было подозрительно тихо. Илан заглянул туда, маленькой щелкой приоткрыв дверь. При свете дырок в ставнях Мышь щеткой гребла из алхимической печи золу. Доктор Гагал сидел на скамье и со счастливым выражением лица рассматривал обезболенную руку. Илан понял, что сам заранее не спросил его - тот вообще-то сегодня работает или выходной? Возможно, трепка еще впереди, просто отложена. Вернулся к ящику с микроскопом. Делать нечего, надо собирать эту гаргару. Уж как получится. Она всем нужна, не только Илану. Вытащил несколько деталей, отряхнул, намусорил на полу золотистой древесной стружкой, немедленно нацеплял ее на подол и рукава кафтана. Сказал вполголоса: Арденна, милая Арденна, здравствуй!..

- И тебе всего хорошего, Илан, - раздался со стороны коридора знакомый голос.

Илан дернулся.

Упасть в ящик от микроскопа. Прямо в опилки. Прямо сейчас. Если не спрятаться, то хотя бы заснуть.

На пороге стояла госпожа Мирир.

Префектура, как и госпожа Арденна, приходит сама, если к ней навстречу не торопятся.

Должность префекта города пошла госпоже Мирир на пользу. Она выглядела моложе лет на десять, постройнела, приобрела осанку, носила простую мужскую, но из дорогой ткани одежду и руки ее выглядели ухоженными. Без сбитых, как раньше, обо всякую уголовщину костяшек. Только глаза остались прежними, колючими и острыми, подмечающими любую мелочь. Стоило проявить уважение. Илан сделал несколько шагов навстречу, слегка поклонился.

- Добрый день, тетя Мира. Меня предупреждали, что вы хотите меня видеть.

- Взрослый стал, - улыбнулась госпожа Мирир, приобнимая Илана за плечи. - Высокий, красивый. Смешно вспомнить, из какого головастика вылупился. Не верится даже. Джата привет тебе передает. Надо было к нам зайти, раз тебя предупреждали, и ты все знал.

- У вас же с собой не только привет от Джаты, - Илан слегка отстранился. - Был слух, меня хотели расспросить о том, что я забыл.

- А как иначе? - госпожа Мирир уверенно прошла вглубь кабинета, развернула от письменного стола стул и села нога на ногу лицом к Илану. - Кого еще мне расспрашивать? Кто был той ночью на Болоте? Только ты.

- Господин Мем, прежний префект, помогал мне в том, что я сделал, и был той ночью на Болоте. Расспросите его. У него нет моральных обязательств перед моей семьей, он может говорить на эту тему свободно и спокойно.

- Не получится, он на острове Тобо.

- А в чем необходимость говорить именно сейчас? Немного раньше, немного позже... Вернется, и спросите.

- Необходимость в том, что ты последний, кто видел адмирала Римерида живым. А мертвым ты его видел?

- Нет, - помедлив, сказал Илан.

- Во-от. Мертвым его не видел никто. Ну, и как мы можем утверждать, что он мертв? Особенно в свете последних событий. Подумай сам, Илан. Быть может, так легче станет тебе самому, тебе ничего не нужно забывать, и ты его вовсе не убил.

- А просто помог ему скрыться, да?

- Не без этого.

- Я его убил, - твердо сказал Илан. - Я отомстил ему за всех, за мать, за себя, за братьев и сестер, которых никогда не видел и не увижу, за мой родной город. Ему не было резона скрываться, его флот шел к Арденне и должен был брать город штурмом. От кого ему было бежать? От себя и своего безумия? Мне неприятно об этом вспоминать. Обсудить это с вами или кем-то еще я не хотел бы. Но я спас себя и спас всех вас, и грех на мне от этого лежит страшный. Непростительный вечный грех, я никогда его не отработаю добром, сколько бы ни старался. Хотя стараться, конечно, не перестану. На этом я считаю разговор об адмирале завершенным.

- Ты в Арденне недавно, и кое-чего не знаешь, - назидательно произнесла госпожа Мирир. - Пиратский флот против нас собирается снова. Только мы теперь не знаем, кто его финансирует. Не знаем, кто направляет. И не знаем, кто возглавляет. Зато знаем, что они наглы и решительны, как никогда раньше. Чего только последнее нападение стоило - к вам привозили раненых, ты должен был видеть.

- Я здесь штопаю смертельные раны и по старой энленской рукописи учусь лечить чахотку пещерным мхом, - пожал плечами Илан. - На моем попечении искалеченные и смертельно больные. То, что вижу я, не приведи бог никому, даже вам. Даже с вашей сволочной работой. Будут привозить раненых - приму, остальное не мои дела.

- Все это не делает тебя не тем, кто ты есть, - многозначительно сказала госпожа Мирир. - Все равно ты видел его последним, видел, что с ним случилось и как это произошло. Есть хоть какой-нибудь, хоть малейший шанс, что он остался жив? Что он придет за своим? Если да, он придет. Говори, потому что за тобой он придет тоже. По всем вашим высокородным правилам ты - его, а не... свой собственный.

- Нет такого шанса, - опустив взгляд в пол, соврал Илан.

- Совесть у тебя не вполне здорова, - сделала вывод госпожа Мирир. - По глазам вижу. Очень надеюсь, что ты вернулся помочь городу, а не за чем-нибудь еще. И что секреты твои мелкие и стыдные, а не против государя и государства. Насколько бы глубоко я ни уважала твою мать, сколько бы ни трудились вы с ней самопожертвенно на благо Арденны и Тарген Тау Тарсис, а верить вам абсолютно я не могу, пока ты не говоришь мне всей правды.

Я говорю вам то, что вы хотите слышать, тетя Мира, подумал Илан. Я не виноват, что на словах это звучит фальшиво. Ни в медицине, ни в следственных делах не бывает, как в жизни - чтобы правда имелась у каждого своя, полноправная и основательная, зависящая от внутренней оценки и трактовки внешних обстоятельств . У нас учитываются только факты, и мы их не оцениваем. Такая наша и ваша работа. Но фактов, которые вам нужны, всех и до конца, я не знаю сам. И не хочу знать. А то, что знаю, хочу забыть.

Но вслух этого не произнес, только криво улыбнулся. В этот момент его спасли и от госпожи Мирир, и от микроскопа. Запыхавшийся фельдшер, работавший с Гагалом, просунул голову в кабинет и выпалил скороговоркой на одном дыхании:

- Женщина-пятнадцать-лет-родственников-нет-в-родах-вторые-сутки-привели-соседи-упала-во-дворе-ребенок-живой! Где доктор Гагал?

- Он занят, - повернулся к фельдшеру Илан. - Скажи в приемном, я уже иду.

Госпожа Мирир смотрела на него странно. Со смесью жалости и, одновременно, уважения.