Додумать план действий не позволил приемник, в котором наконец-то прорвало. Флегмона в поясничной области спины, огромная, размером с суповую тарелку. Терпение у страдальца, видимо, не имеет пределов, потому что довести себя до такого состояния, не обратившись за помощью намного раньше, невероятно сложно. И некий юноша, который лез куда-то, вернее, к кому-то через железную ограду с заостренными сверху прутьями, его окликнул сторож, юноша поспешил и тут же заработал рваную рану бедра, заодно повиснув вниз головой и ударившись лбом о каменное основание ограды. Оба случая с тяжелыми осложнениями. Первый осложнен тем, что пациент категорически отказывается от наркоза ('я засну, а вы со мной неизвестно что делать будете!') На предупреждение, что под местной анестезией полностью обезболить не получится, поскольку под большую полость с гноем, расположенную глубоко, ввести анестетик невозможно, пациент обещал терпеть, а если очень больно - кричать. Если станет нестерпимо, подумал Илан, видимо, сорвется и сбежит. Второй случай был осложнен присутствием мамы юноши. Сначала мама кидалась на фельдшеров и санитаров, почти сбивая с ног, требовала немедленную помощь, потом, когда с бедняги срезали одежду, мама ушла в обморок и сама ударилась о стену головой. Из помощников в наличии только Никар, значит, приступать одновременно и делиться пополам - Никара на первичную хирургическую обработку раны, пока Илан иссекает флегмону, промывает полость, ставит дренаж и накладывает повязку, потом, по результатам, Никар либо шьет сам, либо уступает место Илану.
И дела пошли в привычном режиме. Пациент с флегмоной под скальпелем стонет, словно сейчас родит, Илан ориентируется в границах и степени обезболенности операционного поля по воплям пациента, работает на 'чуть-чуть потерпите' и 'всё-всё-всё', вспоминает доктора Ифара с его школой хирургии по живому, гноя много, в гное воспалившаяся атерома, капсулу без общего наркоза иссечь нельзя, а то и правда родит от боли, швы накладывать нельзя, пришедшая в себя мама считает, будто это ее сыночку плохо и рожает сейчас именно он, мама ломится внутрь, ее не пускают, потому что в операционной стены и полы кафельные, биться об них головой, согласно их с сыном семейной традиции, никому не рекомендовано. А что, нормальная работа, даже странно, когда все не так. Странно и подозрительно.
А на фоне всего этого возле предоперационной столкнулись Обморок и советник Намур. Сначала набычились друг на друга, но их быстро отрезвила бьющаяся в приступе паники мама, при каждом неподходящем звуке из-за двери идущая на таран. Примерно представляя себе, что происходит внутри, эти двое заняли оборону перед входом вместе с санитаром и, по донесенным до Илана чуть позже сведениям, сражались с мамой храбро, один даже облил ее водой и так почти привел в чувство. Поэтому, когда Илан вышел, в коридоре царил дух военного братства, крепкого единения перед лицом противника и чувства товарищеского плеча, так что разнимать политические дискуссии ему не пришлось. Почти успокоенная, слегка мокрая мама расплакалась, уронила пузырь со льдом, который ей дали приложить к ушибленному затылку, повисла у Илана на шее и объявила:
- Вы святой человек! Вы стольким людям помогаете, вам место на небе!
- Не торопите доктора, он нам пока что нужен здесь! - попробовал отцепить ее Намур.
Илан сделал ему знак, что сам разберется. Увел женщину в сторону, посадил возле фельдшерского поста и накапал в воду сердечных капель. До безразличного состояния успокаивать не стал - кто ее знает, пойдет домой и заснет на улице. Намур с Обмороком в два хвоста плелись следом. Обоим нужен, обоим срочно, но у Обморока приоритет, он по делам больного. Обмороку показалось, у Рыжего начинается жар. Илан пошел и проверил. Нет, не начинается. Все отлично с Рыжим, грустит только. Ну, а кому в его положении будет весело? Зато у самого Обморока ледяные руки и полупьяные глаза, того гляди съедет по стеночке, на этот раз без внешней уважительной причины. Уходить в посольство отказывается, говорит, не имею права, не могу, потом полушепотом добавляет: боюсь.
'Боюсь'. И предыдущее - 'Он не понял, за что'. Илан тоже не понял, за что отрубили руку Эште. Поймал себя на том, что опять жалеет всех. Подбирает рыжим оправдания - почему они врут. Страшно, кто-то пытался одного из них убить без видимой причины. Или убить обоих, один пес, первый умрет, второй с ним связан смертным обязательством. Перспективы неясны, предали свои, от которых никто не ждал. И предали жестоко. Вопрос: 'Боишься оставить одного или боишься вернуться один в посольство?' - готовый сорваться, не задал, вовремя остановил себя. Пусть сам расскажет. Или пусть кир Хагиннор его спросит, если сочтет необходимым. Но Обморок этот вопрос по глазам прочел и опустил голову. Возможно, и у него самого нет объяснения. Просто безотчетный страх перед будущим из-за настоящего, в котором творится какая-то неясная и непредсказуемая юхня. Зараза Мышь, подкинет слово в голову и сбежит. Зови ее на операции - сам этим языком не только заговоришь, но и задумаешь...
- Все будет хорошо, - сказал Илан. - Я попрошу принести и застелить вторую кровать и распоряжусь, чтобы к вам не входил никто, кроме медперсонала. Я за то, чтобы за больными ухаживали близкие люди, но до измождения доводить себя не нужно.
- Вы не дали знать в адмиралтейство, что мне необходимо встретиться с киром Хагиннором?
- Придите сначала в себя, мои хорошие. Кир Хагиннор - потом.
- Но...
- Чтобы связаться с силами, управляющими вашей жизнью, вам пока достаточно позвать доктора Илана. Не усложняйте свое положение, оно и так непростое. Хотя бы выспитесь. Кир Хагиннор - потом.
- Вы не понимаете...
- Уже более-менее начал понимать.
Обморок дернул головой. Спросил:
- Вы говорили с киром Хагиннором и он отказал в моей просьбе?
- Не напрямую. Но я слышал, как он предостерегает от разговора с вами других. Говорил о том, что Арденна не место для важных встреч, кто хочет говорить - едет к императору в Столицу. Мне жаль.
У Обморока на мгновение выступили желваки на скулах. Он не огорчился. Он разгневался.
- Простите, что затрудняю вас, - сказал он стальным злым голосом.
Возможно, подумал, что предостережение касалось самого Илана.
- Завтра будет новый день, - спокойным тоном отвечал Илан. - Для кира Хагиннора, в том числе. Все может измениться. И так, как вы совсем не ожидаете. Отдыхайте.
А Намуру не везет. Пока в операционной, вдобавок к швам на ноге, добинтовывали неудачливому юному любовнику разбитую голову, в приемнике случился судорожный припадок на фоне малярии, в легочном усиливающаяся стенокардия оказалась спонтанным пневмотораксом, на месте воздух откачали, легкое расправили, больная задышала, но ненадолго. Частота дыхательных движений быстро стала увеличиваться и вскоре оказалась вдвое выше нормы. Сделали повторную пункцию и привезли в операционную ставить дренаж. Без доктора Раура, за которым бегать далеко и долго, поэтому Илану пришлось самому. Причем, на доске плановых Илан внезапно обнаружил лобэктомию височной доли на завтра. План с подписью доктора Наджеда, когда успел образоваться здесь, неясно. Больной не в хирургическом, к операции его готовят в беспокойном отделении у доктора Арайны, и доктор Арайна в плане поставлен на вторые руки. С одной стороны, логика в этом есть, с другой, не очень-то это правильно.
В итоге советник Намур слонялся по коридору от палаты к палате, заглядывал к Эште, говорил с Актаром, сквозь приоткрытую дверь любовался на блюющего после наркоза героя-любовника в послеоперационной, обнимал за плечи его расстроенную маму и, выслушав чушь про великую любовь, ради которой герой готов на любые муки, тихо сказал через плечо его мамы наконец-то освободившемуся Илану:
- Не мучай парня. Добей.
Тут мама взвилась, и Намуру пришлось спасаться бегством.
- Я начинаю привыкать, - сказал советник чуть позже, дождавшись все-таки своей очереди на разговор. - Или прозревать. Скоро буду молиться на вас и вашу работу. Вопросы жизни и смерти за пределами госпиталя - просто упражнения в философии, пустая трепотня, высокопарные бредни. Насколько здесь все по-другому, тот, кто не видел, не поймет.
Поддерживать разговор в заданном тоне и на предложенную тему у Илана сейчас не было сил. Оказывать помощь в расследовании чего бы то ни было, хоть пути падения оторвавшейся пуговицы, тем более. Зато появилась надежда, что завтра по хирургии подежурит доктор Наджед.
- Пойдемте пить чай, - просто сказал Илан.
'Я не готов вас слушать', - Намуру не сказал. Может быть, зря.
Над Арденной уже, вроде бы, ночь. По крайней мере, темно, и огней в городе немного. Когда часто приходится заходить в операционную, начинаешь терять ощущение времени суток. Там время течет совершенно иначе. Кажется, что проходит пять сотых, на самом деле из жизни исчезла четверть стражи или больше. Выходишь обратно - время как время, иногда даже слишком медленно тянется.
В лаборатории жарко, пыхтит автоклав, двойные створки в кабинет распахнуты, чтобы прогрелись оба помещения. Поэтому в кабинете тоже жарко. Неподарок сгреб попону и диванные подушки в дальний угол, забился туда, как зверь в нору, не шевелится. Экстрактор нетронут, спиртовки сухие, поддон, на котором должны быть готовые флаконы, пуст. Правило 'не хочешь - не работай' пора отменять. Зато Мышь, пританцовывая и напевая, накрывает на кабинетном столе роскошный пир - три коробки с пирогами, печенье, сахарные конфеты, воздушные булки и тарелка с пирожными. Кого ждет в гости? Илана с Намуром? Или волшебника из имперской Столицы?
- Где ты все это раздобыла? - поинтересовался Илан.
- В кондитерской на спуске, - отвечала Мышь.
- Хорошо, я переформулирую вопрос: на какие шиши гуляем, Мышь?
- Я отработала декаду, мне дали денег в казначействе, - охотно сообщила она. - Много. Я не ожидала столько. Вот - проставляюсь. Вы же вина не пьете? А то я бы взяла и бутылку... Садитесь, угощайтесь, чай почти готов.
- Бутылку надо было взять, - сказал Намур.
- Не слушай, - улыбнулся Илан. - Советник дает не те советы.
- Я вообще не даю советов, - подвинул стул поближе к пирогам Намур. - Я жалуюсь на жизнь. Никому никогда не жаловался, только вам, доктор. Бутылки временами очень не хватает.
- Так и быть, - сказал Илан. - Я принесу бутылку.
Прошел по коридору к кабинету доктора Наджеда, открыл своим ключом дверь, нашарил в темноте коллекцию благодарностей в глубине шкафа и выбрал непочатую, с двойным акцизом и сургучной марочной печатью. Бутылки сейчас много кому не хватает. В лекарственных целях и строго по рецепту. Эште из-за пьяного гриба, Неподарку из-за брата, Мыши каплю в честь ее маленького праздника, ну, может, еще кто зайдет на пироги.
И не ошибся. Столичный волшебник появился из ниоткуда, стоило лишь про него вспомнить. Уже грел над автоклавом руки и улыбался Мыши.
- Что празднуем? - спросил Илана вместо приветствия.
- Мышь проставляется с первой получки, - объяснил Илан.
Мышь расцвела в центре внимания, ходила на цыпочках и лучилась такой улыбкой, при которой можно гасить лампы. Намур присмотрелся к благодарности, добытой Иланом в соседнем кабинете, присвистнул.
- Ничего себе, живем, - сказал он. - Шестьдесят лет вину. Трогать страшно. Штопор есть?
- Нет, конечно. И я вам все не вылью, не мечтайте, - сказал Илан, доставая из коробки ланцет и втыкая его в пробку. - Половину оставим для больного.
- Чтоб я так болел, - вздохнул Намур.
- Не приведи бог, советник. Это для доктора Эшты. После пьяного гриба память возвращать. Он ведь ничего не сказал сегодня Дженишу?
- Дженишу за допрос наш общий любимец доктор Ифар чуть не навалял по шее. А других подробностей не знаю. Или не было их.
- Значит, не было. Рано лезете. И неправильно.
- А как правильно? Может, вам заняться?
- Обещать не буду, но попробовать могу. Напишите только, о чем спросить. Вдруг у вас какие-то особые пожелания.
- Никаких особых, кроме интереса узнать, что он регулярно делал в хофрском посольстве.
- Лечил, - сказал Илан. - Довольно удачно, им были довольны. У них летом умер штатный врач.
- Ах, вот как. Мы предполагали. А, может, не только лечил?
- Не имею представления. Про 'не только' хофрские посланники мне не рассказывали.
- Они с тобой разговаривают о своих делах? - удивился государь Аджаннар, отнимая руки от автоклава и подходя к столу.
Илан не без усилия вывернул пробку и поставил бутыль между пирогами и печеньем.
- А куда они денутся. Они хотят разговора с киром Хагиннором. Младший хочет. Но кир Хагиннор, насколько я понимаю, желанием идти навстречу не горит.
- Послушай-ка... - государь задумался. - Хотя, нет. Мне с младшим разговаривать не о чем. Мне бы со старшим обсудить кое-что.
- Боюсь, что старший к переговорам расположен не более кира Хагиннора. А в чем разница? В возрасте?
- В них самих, доктор, - сказал государь. - Они из разных кланов, между которыми столетиями тянется конфликт. У них так принято - в ученики брать не из своих родственников, а из... можно сказать, врагов. Общие интересы у кланов, безусловно есть. Вот ради этих интересов они друг друга терпят. Но клан Белых меня не интересует. Не они сегодня решают то, что мне нужно. Мне нужны Серые. Это старший.
- На мой взгляд, оба они рыжие. Впрочем, тебе виднее. Мне довести до сведения старшего твой интерес?
- Пока не надо. Пусть господин Намур сначала разберется в том, что они творят. Может быть, уже зарвались все, и даже с Серыми мне разговаривать не о чем.
Мышь принесла чайник и стала наполнять чашки. Намур плеснул себе вина в лабораторную посудину, болтал его по кругу и принюхивался.
Илан достал из внутреннего кармана два дяна, положил на край стола:
- Возьмешь себе, Мышь.
- Не возьму, - задрала подбородок она.
- Ну... еще не хватало, чтоб ты нас за свой счет кормила. Мы не такие люди.
- Мне не нужно денег, - заупрямилась Мышь и обиженно уставилась на монетки.
- А что тебе нужно? - спросил государь. - А то у меня и денег-то с собой нет. Чем тебя благодарить за гостеприимство?
- Мое желание, - напомнила Мышь. - Помните, в адмиралтействе вы предлагали загадать?
- Помню. В тот раз вы с доктором вежливо отказались. Я даже немного обиделся.
- Но вы же любое можете исполнить?
- Не любое, - улыбнулся государь. - Только такое, которое не противоречит законам империи и ее интересам. Ты переменила решение? Хочешь что-то для вас попросить?
- Мое не противоречит, - твердо и очень серьезно сказала Мышь. - Переменила, хочу. Я вас подслушала в прошлый раз, вы с господином губернатором говорили о войне весь вечер и пол ночи. Только о войне и больше ни о чем. Вы сделайте так, чтоб не было войны. Пожалуйста. Ведь вы же можете?.. Такой ездец людей рожать, а на войне их убивают...
Илан понял, что Мышь дрожит. Взял ее ладонью за затылок, уткнул в себя. Она чуть слышно всхлипнула и на мгновение поддалась, но потом оттолкнула его руку, вывернула шею и с требовательным ожиданием посмотрела на государя. Мышь не играла и не шутила. Государь молчал, глядя на коробку с пирогами.
- Не можете, - наконец сказала она.
- Могу, - ответил тот. - Но это очень-очень трудно. И опасно для меня. Если у меня не получится, не будь в обиде, Мышь.
- Хотя бы попытайтесь, - вздохнула она. - А денег все равно не возьму.