* * *

   - У тебя пациент плохой, а ты где-то ходишь, - тихо сказал доктор Наджед Илану, когда они вышли за дверь палаты и двинулись в сторону дезинфекции. Снова чихнул, приложив к лицу платок. - Собачья зима. Не помню, чтоб когда-то было так холодно.

   - Он у меня не один плохой, - отвечал Илан. - Зато все живые. Ты видела наше пополнение? Знаешь, кто?

   - Ифар. Ну, подумаешь. Лишь бы тоже здоровенький был. К нему я претензий не имею, если не считать того, что он это он. Скачет, как горный козел.

   - Хофрское посольство все, до последнего человека, нигде у нас не встречала? Оно бродит поблизости с ночи.

   - Напомни, с чем хофрское посольство к тебе поступило?

   - Ножевое сердца.

  Доктор Наджед закашлялся, вытер глаза, потом нос. Илан на мгновение приложил ему руку ко лбу.

   - Иди в постель.

   - Давай, покомандуй мне.

   - Иди в постель, мам.

   - Ты сколько не спал? У меня материал для микроскопии и лепроминовая проба для твоего непонятно прокаженного, или нет. Кто будет заниматься?

   - Я выспался. Это Гагал на ногах двое суток, попробую его сменить. Спрошу у Актара, работал ли он с микроскопом. Помощник красить препараты есть.

   - Ты лучше Актара в постель укладывай. Он не по состоянию резвый. Рано ему еще бегать. С собой я как-нибудь разберусь. Из хофрского посольства кто именно?

   - Там главных двое. Насколько я понял, один совсем главный, второй его... переводит не могу сказать. Выражает его мысли в понятной форме. Поводырь с правом голоса. Первый слепой и у него отрезан язык. Свое имя написал мне по буквам. Пальцем на ладони.

   - Кошмары какие. И который из них ранен?

   - Первый. Старший.

   - Состояние?

   - Удовлетворительное. Им хватило ума доставить, как надо, вместе с ножом. А дальше плохая новость. Нож был дорогой, золото, рубины. И нож пропал после операции. У меня в отделении воры. Если, конечно, сперли мои. Приходила тетя Мира, спрашивала, как ты. Позвать ее на помощь?

   - Давай попробуем без нее. Ты же знаешь ее методы? Знаком с работой.

   - Я бы лучше пошел сменить Гагала. Я вообще хотел просить... оставить мне только операции и пациентов. Я не тащу лабораторию, терапевтический прием и административную работу. У меня уже искры из глаз, сколько я всего должен делать, помнить и где быть. В крайнем случае я согласен оставить прием три раза в декаду.

   - Если я полностью освобожу тебя от остального, от операций и пациентов придется отказаться мне.

   - У нас теперь есть Раур. Он мне нравится. И есть Актар. Ему можно отдать лабораторию, и он сменит меня на приеме.

   - Он только на ноги встал. Обратно не ляжет?

   - Я додушу его подушкой, если ляжет, столько он из меня крови выпил.

  Доктор Наджед засмеялся.

   - А ты думал, это просто - доктора лечить? Как Ифар к тебе попал?

   - Сломал руку.

   - Хотелось бы спросить, кому, но поздно, уже вижу, что себе. Почему он у нас и почему не сбежал в тот же день, ответ очевиден: так получилось.

   - Да, - кивнул Илан. - И тот, который выдал судороги, тоже доктор. Приляг, пожалуйста. Не заставляй меня опять лечить доктора. А то я задушу подушкой себя. Моя знаменитая благотерпеливость дала трещину. Я впадаю в гордыню, мне начинает казаться, что в этом госпитале совесть есть только у меня одного. Мне еще нужно найти всех, кто был вчера в операционной и устроить допрос по поводу пропажи.

  - Не о том думаешь, не это важно. Впрочем, делай, как знаешь. Я прилягу, но все ваши бумажки за два дня все равно прочту. И дай мне какую-нибудь микстуру, что ли. На твое усмотрение. Горло болит.

  Илан проводил доктора Наджеда до выхода из хирургического, поклонился.

  Теперь обратно в палату к Эште. Актар улегся и перечитывает свою писанину. Раура нет, ушел на операцию. Рядом с Эштой сидит доктор Ифар. Держит ладонь у него предплечье здоровой руки. Не из-за себя остался, не из-за родственников. Из-за ученика. Жаль, Илан думал, ради Гагала. Спросил:

  - Что у вас получилось, доктор Актар?

  - Два варианта, - ответил тот. - Внутривенный, но придется сильно разводить и капать медленно, есть агрессивный компонент, без которого, к сожалению, не обойтись. Либо делим на две части - из двух компонентов подъязычные капли, гадость, но можно на сахар или в молоко, из оставшихся внутримышечный препарат.

  - Давайте. Я отнесу в аптеку.

  - Они правильно прочтут?

  - Они и не такое читали. Вы же видели исходную пропись. Какой вариант для вас предпочтительнее?

  - Хотелось бы проверить оба.

  - Хорошо, давайте оба. Доктор Ифар, как ваша рука? Болит?

  - Я потерплю, - отозвался Ифар, не отрывая взгляд от лица Эшты.

  - Нет необходимости терпеть. Снять боль несложно.

  - Я потерплю.

  - Доктор Гагал просил передать вам спасибо за то, что вы выручили его утром.

  - Не так уж и выручил. Просто... Неважно. Он все равно не разговаривает со мной.

  - Да? А он уверен, что это вы с ним не разговариваете. Мне кажется, случилась какая-то путаница. Он хороший врач, достоин уважения, пациенты его любят, - в этом месте доктор Актар тяжело вздохнул, - и обучили его вы. Наверное, вас кто-то поссорил? Ведь вы добрый человек. Вы не могли отказаться от сына только потому, что он живет собственной жизнью.

  - Вы не знаете всего, доктор Илан. Когда он ушел, наговорив мне много обидных слов и предав наши общие интересы, доктор Эшта проявил понимание и сочувствие, он занял в моей семье место старшего сына. А родной сын... может, и было за что на меня обижаться. Но я просил прощения, а он меня не простил.

  - Жаль, что вы не услышали меня вчера, в операционной.

  - Я услышал. Но я ничего не могу с этим сделать.

  Илан покачал головой и понес прописи в аптеку.

  Посланник Ариран спал, по-кошачьи свернувшись на диване в темном углублении коридора между асептическим блоком и большим ассисентским залом. Окно здесь еще не вставили, горячей котельной под полом не было, но от коктория и автоклавной шел теплый воздух. Под головой у посланника лежала наволочка, набитая чистыми расходными тряпками, ноги были укрыты свернутым верблюжьим одеялом. По пути туда Илан не стал его трогать.

  Строгая бабушка, провизор-аналитик аптечного корпуса, ходжерка с прямой спиной и тяжелыми золотыми серьгами в сморщенных мочках ушей, долго с сомнением смотрела в прописи, наконец, кивнула и велела зайти вечером за первыми результатами.

  - Не трудно, - сказал она. - Но необычно. Такого мы еще не готовили. Сами понимаете, что получится, доктор?

  - Приблизительно, - пожал плечами Илан. - Сделаете - попробуем. Не яд же?

  - Не яд. Но, раз уж брать на себя смелость и переписывать доктора Арайну, я бы внесла изменения. Внутримышечное не станем сильно разводить водой, сделаем стерильный концентрат. Разбавите сами готовой гиффой перед инъекцией. Разведенный не хранить, использовать сразу!

  - Как скажете, - согласился Илан.

  Обидится Актар или не обидится, а в родную аптеку Илан пока что верил больше. Пусть и предпочитал некоторые препараты готовить самостоятельно, варьируя концентрации от задачи. Вернулся в темный угол, потрогал посланника за плечо. Спросил:

  - Вас не будут искать?

  - Что? - резко поднялся тот. Видимо, закружилась голова, потому что замер и закрыл глаза.

  - Я могу проводить вас к выходу и найти сопровождающего, который отвел бы вас в посольство. Если вам плохо, можете полежать у нас в хирургии, я найду место. Вечером пойдете.

  - Я пришел на целый день. Если можно, и на всю ночь. Вы просите меня уйти?

  - Ни в коем случае. Просто аптекарские здесь пьют чай, и стесняются выйти из зала, потому что вы тут спите.

  - А. Извините. Я не заметил, как заснул.

  - Ничего, бывает.

  - Моя кровь пригодилась?

  - Разумеется. Посланнику Мараару сразу стало лучше. Можете ему похвастаться, что вы его спасли, у вас есть повод.

  - Можно его увидеть?

  - Он под седацией. Проснется примерно через три четверти стражи.

  - Подожду. Я не буду его будить. Я обязан быть рядом, я отвечаю за него. Жизнью отвечаю, и как... товарищ. Я и вчера не должен был уходить.

  Посланник Ариран поднялся на ноги. Если его и покачивало, то совсем слегка и он старался держаться. Илан приглашающим жестом указал на выход и ненавязчиво взял под локоть, чтоб посланника недостойно не кренило на поворотах.

  - Ничего бы не изменилось, останься вы здесь. Я вас пущу к нему хоть на все время, что он у нас, если вы вымоетесь и переоденетесь в одежду персонала. В госпитале есть правила. Просто так прийти с улицы в палату к только что прооперированному человеку нельзя.

  - Я согласен. Никто, кроме меня, не спрашивал о нем?

  - А кто должен спрашивать? Из посольства?

  - Из адмиралтейства.

  - Оттуда точно никто. Мы им и не сообщали. - А надо бы, подумал Илан.

  - Кто бросил в него нож... он вам не говорил?

  Илан удивился.

  - Мне? Во-первых, он у вас не говорит. Во-вторых, не видит.

  - Он видит. Не глазами. Он доверяет вам, я подсмотрел, вы теперь знаете, как он говорит. Это были его ножи. Он часто бросает их в саду. Может попасть человеку в горло или в сердце с двадцати шагов. Из наших больше никто так не умеет, даже я. Ближе он заметил бы. Понял бы, кто.

  - Спросите у него сами.

  - Мне он может не сказать. А мог и не увидеть. Часто он по-настоящему слеп.

  Илан только покачал головой. Он отвел посланника в столовую и посадил за докторский стол обедать. Поймал среди младших знакомого медбрата из легочного отделения, велел присмотреть, помочь в дезинфекции и проводить потом в палату. Себе взял чашку чая с молоком, отправился в акушерское через второй этаж. Мышь наконец-то нашлась. Напевая песенку, она растапливала щепками алхимическую печь.

  - А вы меня обманули, - пропела она с порога, видимо, считая, что если не говорить, а петь, то позволено больше обычного, к тому же, она вправе предъявлять претензии, с ней же обошлись нечестно. - У вас была операция, а меня на нее опять никто не позвал.

  - Что по этому поводу предпримешь? - поинтересовался Илан. Пресекать разговор не стал, самому хотелось поговорить с человеком, у которого хорошее настроение. Устал от тоскующих, страдающих, потерявшихся и не знающих, что им делать. От госпитальных дел иногда надо отряхнуться.

  - Еще не решила, - легко отвечала Мышь. - Обижусь, наверное.

  - Обижалась мышь на крупу.

  Мышь хихикнула. Наказаний она не опасалась. Сердиться доктор Илан все равно не умеет. Ну, пошлют ее с лишним тазом работы в дезинфекцию, и что?

  - Где Неподарок? Читать он тебя учил?

  - Да ну его. Он не умеет учить, чуть что, сразу орет и трясется, вчера посудину с горя разбил, пришлось подметать за ним. Не учение, а какая-то юхня.

  - Мышь, не 'юхня', а 'крайне слабый результат'.

  - Доктор, вы же из Болота!

  - То, что я понимаю твои преподвыверты с выкаблучиванием, не значит, что тебе можно говорить со мной, как в трущобах. Учись приличиям, побереги язык от грязи. Если утешит, мне тебя вчера очень не хватало. Так где наш химик?

  - С вечера, как пошел срать за три моря, так до сих пор нет.

  - Мышь! Ты уже треплешь помелом нарочно.

  - Вчера днем спал. Перепутал день и ночь, ночью шляется, днем спит. Я не могу за ним следить, я днем работаю.

  - Он в общей спальне?

  - Наверное.

  - Проверь-ка. Я буду в акушерском, хочу подменить доктора Гагала. Еще - вот тебе монетка, добежишь в кондитерскую лавку на спуске, купишь сахара и чего-нибудь к чаю, только попроще, не пирожных. Неси сразу туда.

  Мышь обрадовалась возможности выйти из госпиталя, мгновенно протянула лапку за деньгами и уже не только запела, но и затанцевала. Илан проводил ее взглядом и выглянул через окно во двор. За вчерашний день там налило столько воды, что сегодня, при ясном небе и хорошем ветре, повсюду до сих пор держались лужи. Ветер для зимы был нехорош. С востока, прямо в окна. Такой скоро принесет новый дождь или снег. Воздух прозрачный и небо бледное, как на северных островах, когда тонкой кромкой леденеет море. Зима и правда стояла собачья. Непривычная для Арденны. Словно Илан, вернувшись с открытых всем ветрам Ходжерских островов, привез с собой стылый холод, ледяную воду, ветер и снег.

  В акушерском дело шло своим чередом. Доктор Гагал спал на кушетке в смотровой, а в родильном, под присмотром акушерки, мыкалась со схватками нищенка из портовых бараков. Высокая, худая и нескладная, с обритой налысо головой - дезинфекция иначе не пропустила бы внутрь со вшами. Илан сбросил на Гагала свой кафтан, уставший доктор даже не пошевелился. Помыл руки, зашел в родилку, послушал ребенка, потрогал живот, посмотрел раскрытие - еще ждать и ждать, - посчитал интервалы между схватками. Акушерка зевала, сказала, уже стражу так, ничего не меняется. По просьбе Илана ушла ставить чайник и мыть чашки. Женское отделение, из мужчин тут Гагал, один из фельдшеров, закрепленный сразу за тремя отделениями, да два санитара для поднять-перенести, и те не каждый день дежурят, остальные - девки разной степени зрелости. А посуда у них в трещинах, надбита-надкушена, словно ее крысы грызли и по полу валяли, покрыта густым чайным налетом, и чайный столик в крошках. У дуроловов доктора Арайны, где среди персонала женщин нет совсем, посудная полка блестит, как ишулланский хрусталь. Надо Гагалу чашек лабораторных, что ли, подарить. Они прозрачные - снаружи видно, что внутри испачкано... Спросил у роженицы, какой по счету ребенок. Сказала, третий, но первые два умерли, первый в родах, второй чуть погодя. Просила у Морской Хозяйки девочку, очень ждет, ребеночка хочется, а девочка ест меньше. Новый 'муж' не против ребенка - будут больше подавать. Илан покивал, похвалил, что решилась пойти в госпиталь. Как же не пойти, слабо улыбнулась она, здесь после родов пять дней бесплатно кормят и спишь в тепле, замечательно, что вы есть, из нижнего города так хорошо смотреть по ночам на яркие огни дворца... А родовая деятельность слабая, плод, похоже, в тазовом предлежании. Илан не стал пугать, ободрил, подумал немного и остался рядом. Просто вместе ждать перемен или определенности, пока другие дела позволяют.

  Восьмой частью стражи позже примчалась Мышь, притащила коробку с молочным сахаром и медовым печеньем. И новость: Неподарка в мужской спальне нет. Со вчерашнего вечера его не видели. Или говорят, что не видели. Потому что, если дуроловы, как обещали, столкнули его в очко уборной за заносчивость и неуважение к местным авторитетам, вряд ли кто скажет об этом правду даже Мыши. Но в дезинфекции про такое происшествие рано или поздно стало бы известно, измаранный в говне мимо них не проходит, а там тоже тишина.

  Илан потер лоб ладонью. На любое хорошо, конечно же, рано или поздно находится свое плохо. Тенденция опасная, потому что на пути к спокойной жизни с исполнением обычных врачебных обязанностей вырастает все больше и больше препятствий. Мелких, побольше, ожидаемых и совершенно внезапных. Интересы Илана здесь дело десятое. Он работает не для себя. Эти неудобства отнимают время для пациентов. Зачем к нему вообще привели Неподарка? Общественно значимых тайн тот никаких не выдал. Даже про брата не сказал. Полагаться на него нельзя, пасти под неусыпным присмотром никак, на цепи в кладовке держать или пороть ежедневно Илану не по характеру. Только и остается, что покорно ждать, когда из относительного равновесия в положении 'хорошо и все удается' ход вещей сам собой склонится в сторону 'нехорошо и неловко'. И ничего с этим не делать, потому что в Арденне жизнь изначально устроена, как маятник из света в полный беспросвет. А побывало в беспросвете, значит, жди естественного улучшения.

  Побуждение пойти и разобраться, кто такой смелый, что обещал личного помощника доктора Илана искупать в уборной, или кто видел Неподарка входящим-выходящим из госпиталя Илан отмел, как не самое первое дело на линейке приоритетов. Вечером вернется из города Намур, можно будет поговорить серьезно. Если на то пошло, пусть забирает раба себе сумку с документами носить или возвращает в адмиралтейство. Из Илана что руководитель госпиталя, что рабовладелец аховый. Для упрощения или осложнения жизни в маятнике ему и Мыши вполне достаточно.

  - Так что, доктор? Дальше искать затупка, или пусть себе чудит? - спросила Мышь.

  - Пусть чудит, - махнул рукой Илан. - Если к вечеру сам не вернется, сообщу в префектуру, они его привели, они пусть и разыскивают.

  - Да хорошо бы найти, - прищурилась Мышь.

  - Тебе-то он к чему? Ты же мечтала от него избавиться.

  - Денег должен, - призналась Мышь.

  - Сколько? - удивился Илан.

  - Полтора медяка, которые вы мне оставили с туфлей.

  - Не давай ему ничего и никогда. Он работает без оплаты. Не вернет.

  - А почему он вообще у вас работает?

  - У него нет выбора, мне его привели и оставили, чтоб кормил. Он раб. Чужой. Я не могу его ни отпустить, ни силой принуждать к повиновению.

  Мышь присвистнула.

  - Во мутень! Позавчера спрашивал меня, как пройти на Судную площадь. Я в ответочку и говорю - тебе зачем? На эшафоте попрыгать? Обиделся.

  - Что-то я начинаю беспокоиться, - сказал Илан. - Напишу записку в префектуру - отнесешь?

  - Кому отдать?

  - Писарю на посту. Он найдет адресата.

  - Давайте.

  Илан попил в смотровой чая с печеньем, роженице дал сахара и немного воды, акушерке сказал - если еще через стражу доктор Гагал не проснется, а схватки не усилятся, сказать в операционной, чтобы готовили стол. Не спеша побрел в дезинфекцию нормально умыться и привести себя в порядок. Там и был найден сиделкой Рыжего: проснулся, задыхается. Кое-как собрал и связал распущенные волосы. Паузы в событиях всегда слишком быстро заканчиваются.

  Спешил обратно, впрочем, почти без повода. Ничего страшного не случилось. Просто не отходит мокрота, потому что нужно стараться, откашливать, а страшно и послеоперационный шов мешает - болит. Паника нашла не на Рыжего, тот булькал и сипел с каким-то обреченным спокойствием, - Илану это не понравилось, но в первые сутки после операции всякое бывает. Панику поднял Обморок. Он сидел у кровати, прижав к щекам ладони и глядел с таким ужасом, словно Рыжий уже скончался и теперь булькает на него с того света.

  Илан быстро скинул одеяло, скрестил Рыжему руки и ноги, поправил дренаж и одним движением повернул его на бок. Подложил под щеку салфетку, прижал ладонью шов до ощущения беспокойства, постучал по спине, велел:

  - Кашляй.

  Тот мотнул головой: не могу.

  - Вдохни через нос в живот поглубже и на выдохе кашляй. Давай, солнце, давай. Работай. Надо!

  По-хорошему, на одних уговорах все равно не получилось. Тогда Илан зажал Рыжему нос пальцами, тот задохнулся окончательно, задергался и на спазме, но мокроту сплюнул. Мало. Илан перешел на сторону, куда Рыжий был обращен лицом. Снова зажал ему сначала рот: вдох носом от диафрагмы, там поблизости нет повреждений. Потом нос. Толку мало, не вдыхает так, чтобы потом нормально выдохнуть. Еле-еле и с сипом. Придется по-плохому.

  - Кричи, - сказал Илан и пальцами нажал возле краев раны.

  У Рыжего на глазах выступили слезы. У Обморока тоже. Рыжий застонал и закашлялся. Вот, теперь все, как надо. Можно отпустить и забрать салфетку.

  - Зачем вы его мучаете, - взмолился Обморок. - Перестаньте!..

  - Так нужно, - ответил Илан. - Чтобы под разрезом не опало легкое. Надо раздышаться.

  - Дикость какая-то, - еле слышно пробормотал Обморок на своем языке и отвернулся к окну. - Дикость и изуверство...

  И Илан с удивлением понял, что его понимает - хофрский, если шумят не толпой, а в одиночку и с расстановкой, звучит почти по-ходжерски. Забавно.

  Пришла сиделка с ведерком горячей воды, Илан забрал воду, отпустил сиделку на обед. Отжал обрывок салфетки, плававший в ведре, обтер Рыжему лицо, шею и плечи. Спросил Обморока:

  - Будете смотреть, или поможете?

  - Чем я могу помочь, ему так плохо, - проговорил Обморок, стараясь незаметно делать движение, которое сложно скрыть, - промокнул глаза рукавом больничной рубахи. Сейчас еще скажет: 'Извините, что-то в глаз попало'.

  - И что теперь - руки опустить, и пусть лежит, пока до гнойных пролежней не долежится? - строго сказал Илан и обошел Рыжего со спины. - Идите сюда.

  Обморок нерешительно ступил на шаг поближе. Илан снова отжал тряпку и вложил ее Обмороку в руку (тот чуть не отдернул ладонь - жжется), почти силой подтащил ближе к постели еще на пару шагов.

  - Где на спине покраснела кожа, нужно протереть, - сказал Илан. - Смелее. Там ниже тоже спина. Бедра, голени, пятки. Не бойтесь, трите. Теперь обсушить. Камфорный спирт. Подставляйте ладони, я налью. Тряпку на место, делаем руками. Втирать. Сильнее! Учитесь, раз попросились сюда, у нас не принято бездельничать. Будете просто так сидеть и впитывать чужое горе - через два дня ляжете рядом с мигренью и упадком духа. Ни вам, ни нам это не нужно. Я верю, что вы смелый человек, просто подавлены обстановкой, к такому нужно привыкнуть. Работа помогает лучше всего. Начинайте с затылка и вниз!

  Обморок приложил ладони и стал тереть, Илан капал спирт. Рыжий поперхнулся остатками мокроты, когда дело дошло до ягодиц, и посланник Ариран в испуге отдернул руки. Илан перегнулся через Рыжего, заглянул ему в лицо:

  - Как чувствуешь себя? - и подставил ладонь.

  'Глу... по'. Ну, хоть как-то реагирует. Хоть на что-то.

  - Согласен, - улыбнулся Илан, чуть подвинул Обморока ближе: - Не гладьте, словно собираетесь грешить. Растирайте с усилием, нужно восстановить движение крови. Долго лежать на спине, не шевелясь, очень тяжело, а на боку пока больно и самому не повернуться, нет сил. С простыми вещами по уходу умейте обойтись без меня. Пока посланник Мараар не начнет вставать с постели, нужно повторять повороты на бок и растирания минимум раз в стражу, и без напоминаний со стороны персонала. Задача вам понятна?

  Обморок вздохнул так тяжко, словно ему приказали разгрузить корабль в порту в одиночку. Несмотря на слитую утром кровь, щеки и уши у него стали розовые, как у пойманного с неприличной картинкой подростка. Илан взял Обморока руками за плечи, развернул их, выпрямил. Вернул в то положение, которое было утром, до аптечного корпуса. Снова налил ему спирта на ладони, кивнул продолжать. Потом сам уложил Рыжего на спину, укрыл одеялом. Рыжий повел глазами, будто зрячий, задержался взглядом на Илане, и опять уставился в никуда. Дышалось ему легче. Илан надеялся, лежалось тоже. Сказал Обмороку:

  - Это наша жизнь. Госпиталь. Больница. Мы вмешиваемся в тела и в судьбы, мы нарушаем писанные и неписанные запреты морали, приличий, святого и предопределенного. Часто без согласия причастных. Я не спрашиваю вас, хотите вы или не хотите что-то делать. Мне тоже часто приходится заниматься тем, что мне совсем не нравится. Здесь надо, значит, надо. Здесь чье-то тело - работа, а чей-то характер - помеха. Здесь у людей другое чувство стыда. Стыдно только одно - не помогать, когда можешь оказать помощь. Здесь нет чудес, зато чудеса можно делать своими руками. Поэтому никогда не опускайте рук. Если можете сделать чудо или помочь сделать его другому - не стойте в стороне.

  - Я боюсь причинить вред, - медленно проговорил Обморок. - Мой товарищ при смерти. А вы надо мной смеетесь.

  Илан помнил слова 'отвечаю жизнью'. Казнят тебя, если он умрет? Ну, так борись, что же ты, Обморок. В твоих интересах помогать. Сказал:

  - Есть ситуации, в которых вред наносят бездействие и опасения. Эта - именно такая. Помогать расправить легкие и избежать отека, на выдохе зажав нос и создавая ладонью сопротивление на губах - каждую половину стражи по три вдоха. Не жалеть, не пугаться, не убегать к окну. Нужно, или умрет. Шов прижимать ладонью до несильной боли, чтобы при дыхании не поднималась грудь, но осторожно, нельзя задевать дренаж. Салфетки с мокротой не выбрасывать. Мне нужно знать, нет ли крови. Мыть горячей водой, начиная с лица и плеч, не трогая область операционной раны - два раза в сутки, с этим вас кто-нибудь на первых порах проконтролирует. Поворачивать на бок и растирать с камфорой затылок, спину, ягодицы и ноги не реже раза в стражу. Расправлять простыню и менять положение подушки - постоянно. Берите за руки и заводите их за голову и обратно вниз или просто сгибайте в локтях и запястьях. Плечевой сустав на стороне операции - двигать своими руками, не давая помогать себе. Медленно и осторожно. Это естественные движения, если не давить и не спешить, от них не станет плохо. Берите под колени и сгибайте ему ноги несколько раз подряд, не отрывая стопу от постели, тоже медленно и осторожно. Уши, затылок, шею, ладони, запястья, пальцы, руки выше локтей - хоть все время сидите и растирайте. Живот массируется сначала сверху вниз, потом по кругу, потом внизу от левого подвздошья к правому, с легким нажимом от основания ладони. Немного оживет - будет делать сам. Пока не может, кто-то должен заниматься. Начнете в следующий подход. Сиделку я отпущу немного отдохнуть, она вернется к ночи. Для медицинского контроля у вас есть я, если вдруг я занят, в отделении всегда присутствует дежурный врач или можно обращаться на фельдшерский пост в коридоре. Если заснете - кто-нибудь все время будет заходить и проверять, как дела. Если все хорошо, дадут поспать, если нет - попросите на посту крепкий чай. Нужно выйти - обязательно сообщите об этом на пост. Чтобы в палате всегда кто-то был. Вопросы остались?

  - Это все... надолго?

  - Не знаю. Увы, не знаю, - покачал головой Илан. - Нож в сердце не заноза, я не могу исцелить его следы в одно касание. Я не волшебник. Если все пойдет хорошо, растирать и умывать себя сам начнет завтра или послезавтра, вставать будем на третий-четвертый день. Просто вставать и ложиться обратно. Ходить на пятый-шестой. На десятый снимем швы. О сегодняшних несуразностях не волнуйтесь. Как я разговариваю, как вы смешно боитесь и как это все для вас всерьез мучительно - первые сутки после операции в тумане, они почти неотличимы от бреда. Это не запомнится. У вас есть немного времени привыкнуть, стать увереннее. Не опускайте рук.

  И потрепал опустившего голову Обморока по загривку. Тот подался вплотную к кровати, уходя из-под ладони. Лет двадцать пять ему. Или чуть меньше. Взрослый. Мужчина. Воин. Ничего, что Обморок. Падать в обмороки тоже скоро перестанет. Выдержит, не сбежит.

  - Извините, рефлекс, - усмехнулся Илан и вышел из палаты.

  Последнее слово было ходжерским. Может, и хофрским. Посланник изумленно посмотрел Илану вслед.

  Сразу за дверью стояла Мышь - подглядывала в замочную скважину.

  - Вы нехреновый проповедник, доктор, - засмеялась она.

  - А ты обнаглела, крошка. Ты почему не в префектуре?

  - Потому что я молодец! Я нашла нашего мутеня сама.

  - Рассказывай.

  - Я собралась убегать через черный ход к большим воротам, так к префектуре спускаться сподручней. Вдруг вижу в окно - чешет, ненаглядный, прямиком по лужам, не выбирая дороги. Так быстро, словно спер что и спешит съе... сбежать. Я за выступ стены - он меня не заметил. Прошпарил к спальне, не оборачиваясь. Я подождала десять сотых и пошла за ним. Уже улегся, спит. У робы подол мокрый, на пол капает, башмаки насквозь, под ними лужа, словно обоссался. В бок его толкнула, спрашиваю, где ты был? Он мне: протри глаза - здесь был, не видишь, сплю? Я спорить не стала. Иди, говорю, доктор Илан тебя искал еще стражу назад. Он отвечает: ничего, подождет, я свою работу по списку сделал, он мне сказал, помогай, когда хочешь, сейчас - не хочу. Я подумала спросить, попрыгал ли он на эшафоте, да не стала. По роже видно, что не только попрыгал и не только на эшафоте - глаз подбит. Может его, конечно, дуроловы отловили, но мне казалось, он бежит из города, потому что не от них с той стороны, а у нас под стеной...

  - Мышь, тебя ждет награда, - сощурился Илан.

  - Какая? - обрадовалась Мышь.

  - Я прощу тебе все твои прошлые прегрешения и разрешу до вечера болтать, о чем захочешь и как захочешь.

  - А сдачу от печенья, значит, нужно отдавать?

  - Ты зажопила сдачу, подруга? Я думал, ты потратила все.

  - Ну... там немного осталось.

  - Ладно, и это прощаю. Гуляй, босота, на все деньги.

  - А что теперь?

  - Все мои планы на сегодня спутались. Впрочем, планы тоже были так себе. Я пройдусь по палатам, потом вернемся в акушерское и попробуем родить. Иди туда, чайку попей.

  Мышь была согласна.